Человек с планеты Нибиру, главы 1-4
***
Близилась ночь. Август совершил омовение, и в сопровождении Антония приехал в бордель. Сегодня его ждали две женщины, требовавшие внимания. Все было, как и прошлую ночь: вино, фрукты, в качестве короткой прелюдии, и взрослая женщина совсем не в его вкусе на десерт. Август лежал на ней сверху и быстро двигал тазом, стараясь поскорее доставить ей удовольствие. Её руки обхватили его шею и со страстью потянули к себе для поцелуя. Соприкоснувшись губами, Август почувствовал, как вязкая слюна взрослой женщины попала ему в рот, а сам он языком касается её сгнивших зубов. Ему стало не по себе, и тошнота подкатила к самому горлу. Резко выпрямившись, он повернул её спиной к себе и продолжил. Свечи горели, освещая рыхлое тело партнерши, и от этого становилось только хуже. Закрыв глаза, он старался представить какой-нибудь жестокий поединок, чтобы отвлечь свое внимание, но её стоны возвращали его из страшного мира фантазий в еще более извращенную реальность. Наконец, она, уставшая, развалилась на кровати и принялась морщинистой рукой гладить Августа по колену, нахваливая его и рассказывая, как ей было хорошо.
Августу было противно находиться рядом с этой женщиной, а сейчас, удовлетворенному, ему хотелось провалиться в пропасть или забыться. Её голос, освещенное свечой тело, волосы — все раздражало его.
На прощание её сухие губы коснулись его груди и пообещали навестить вновь в ближайшее время. Её социальное положение, муж, дети не интересовали любовника — гладиатора, он лишь с отвращением выполнил свою работу и пытался забыться.
Дверь открылась, и на пороге оказался один из охранников школы. В руках он держал кружку.
— Выпей это. К тебе скоро придут.
Проклиная все на свете, он с досадой хлопнул ладонью по кровати.
— Что это? — устало спросил он.
— Снадобье. Афродизиак, — ответил он.
Август удивленно посмотрел на него.
— Оно разбудит твою сексуальную страсть. За тебя платят большие деньги — тебе надо быть на высоте, — спокойно сказал он.
Опустошив кружку, Август швырнул ею в охранника, где то в подсознании надеясь на наказание и этим самым на избавление от обязанностей сексуального раба. Но только бесцветный смех прозвучал в ответ. Отвернувшись, он хотел было вздремнуть, как, вспомнив о ночных реалистичных кошмарах, сел на кровать и обхватил колени руками. Что творилось в его голове, трудно даже представить!
Следующая женщина на вид была значительно моложе предыдущей: волнистые темные волосы, большие глаза, полная фигура. Её руки украшали золотые браслеты с фигурками тритонов. Она села рядом с ним на кровать и какое-то время смотрела на него, изучая тело, лицо. В её взгляде читалась не только звериное желание, но и нечто большее. Проведя рукой по волосам, она поцеловала его в щеку. Вскоре между ними завязался диалог. Август внимательно слушал её, задавая много вопросов, пытаясь отдалить самый неприятный момент встречи, ради которого она и пришла сюда. Из разговора он узнал о непростой судьбе этой девушки, и во многом он понял причины, тянувшие женщин к этому жестокому гладиатору.
Луция была женой сенатора. Муж её был старше почти в два раза. Он женился на ней из-за знатного положения её семьи и сейчас пользовался им в полной мере, забыв даже о человеке, благодаря которому обрел власть и деньги. Впервые девушка увидела Августа случайно во время одного из боев и решила во что бы то ни стало познакомиться с ним.
В словах Луции Август слышал об обратной стороне жизни высшего общества, совсем не похожую на ту красивую сказку, которую он видел прежде. За всем великолепием домов скрывались люди, похожие на него, но с дарованной богами свободой. Свободой передвижения, но не свободой в действии, которая была у Августа. Он мог отказаться ублажать женщину, но тогда его ждало суровое наказание. Движение по пути наименьшего сопротивления было столь же болезненно, как и отказ от него.
Жизнь сурова. Под красивой оберткой скрывались гниль и грязь цивилизованного общества, полного дисгармонии и социального расслоения. Особенно болезненно это для тех, кто по своему социальному уровню должен иметь все, но в реалии ничем не владели. В Римской республике, это были женщины. Взаимоотношения Кира и его жены были редким исключением из устоявшихся правил. Большинство девочек из знатных семей служили трамплином на пути к финансовой состоятельности своих будущих мужей, а в дальнейшем интерьером, лишенного внимания и заботы. В этом то и заключалась чудовищная реальность цивилизации с её всепоглощающим влиянием материальных ценностей.
Августу было жаль сидевшую напротив девушку. Её согласия на брак никто не спрашивал, и она осознавала, что ей предстоит. В Августе она видела не встречавшийся прежде идеал мужчины, и разочаровать её ему было совестно.
Его путь наименьшего сопротивления был проложен через постель, и Август решил, несмотря на собственное нежелание, доставить этой несчастной девушке максимум удовольствия, скрасив её черно белую жизнь, наполненную одиночеством и нереализацией.
Она сидела на кровати, подогнув под себя ногу, и теребила платье. Рука Августа мягко легла сверху на её руку, и сблизившиеся губы соприкоснулись. После недолгого поцелуя спали на пол хитон, платье, браслеты. Чрезмерно округлые формы казались Августу немного лучше рыхлости и дряблости её предшественниц, но возбуждения он не испытал бы, если бы не снадобье. В нужный момент оно не подвело. С чувством долга он дважды доставил ей удовольствие.
Как и после первой женщины Август сидел на кровати, ощущая себя несчастным. Все в его жизни было наполнено грязью и извращенностью. Даже его внутренняя составляющая казалась испачканной и оплеванной.
Когда Луция ушла, ему захотелось заплакать от обиды, излить себя, пусть это было не совсем по-геройски, но этого никто не видел, кроме вечно молчавших стен. Подкатившаяся к горлу обида уже готова была выплеснуться, но вместо неё вырвалось лишь сдержанное хмыканье: слезы упрямо не хотели катиться из глаз, и лишь обида разрывала грудь.
Женщины высшего круга с огромным удовольствием приходили к нему на свидание. Август был кумиром для них — носитель силы, отваги, доблести — всего того, чего так не доставало этим несчастным женщинам в их повседневной жизни. Это и было одним из секретов его популярности, за которую он расплачивался своей честью.
Так продолжалось несколько длинных месяцев. И все та же безжалостность на арене во время поединков, и душевные страдания все остальное время. Популярность играла злую шутку: чем красочнее были его победы на арене, тем больше женщин стремилось овладеть его телом. Августу приходилось ублажать по несколько женщин подряд, принося своему хозяину большие деньги. И среди них не было ни одной, которая была ему симпатична. Срывая одежду, он ублажал их, понимая, чем быстрее он начнет, тем быстрее закончатся для него эти мучения, и он ляжет спать. Казалось, уже все женщины большого города Фиден прошли через его объятия, но они все шли и шли нескончаемым потоком. Сил совсем не оставалось.
Август получал полноценный паек, и Кир не жалел еды для своего лучшего воина. Казалось бы, в физическом аспекте его жизни все шло неплохо, не считая того, что Август по-прежнему был рабом и выполнял ненавистную ему работу: убивать, ублажать и публично льстить Киру. Целыми днями он сопровождал своего господина во всех встречах, публично восхищаясь им и раболепствуя по приказу Антония. Несколько раз был публично избит, и в ответ только терпел унижения подобно псу, ждущему милости от своего хозяина. Терпя унижения, он не смел даже и думать, о каком бы то ни было возмездии. Он был силен, популярен, но он был только рабом на цепи своего господина. Август был всего лишь вещью, и любая заслуга или достижение были не его собственными, а достоянием Кира.
Через множество боев прошел непобедимый гладиатор, сея смерть и развлекая публику.
Наступил очередной день гладиаторских боев. Впервые Август присутствовал на них не как участник, а как зритель. Глазами публики он с неприязнью наблюдал за началом сражений, ощущая некую нервозность. Его хозяин сидел в ложе для почетных гостей, мелкими глотками попивая красное вино. Ваза, полная фруктов, стояла перед Киром. Он протягивал руку, отрывал ягоду винограда и медленно клал её в рот, запивая вином — ему это доставляло огромное удовольствие. С нескрываемым детским интересом ждал он развлекательного зрелища. Август стоял у него за спиной и оглядывал трибуны. Они ликовали. Ни разу им не приходилось бывать по ту сторону арены, в её мрачных коридорах, пропитанных запахом смерти и атмосферой звериного ужаса. Если бы хоть раз кто-то из них побывал на месте гладиатора, он бы на себе ощутил обратную сторону этого веселящего спектакля, навсегда бы сменил свое отношение к этой смертельной игре, приносившей кому-то смех, а кому-то большое горе. Август вспомнил свой первый бой, вернее, первого человека, которого он убил, свои чувства, испытанные перед боем. Сейчас внизу, под трибунами, и рядом с ними творилось подобное. Каждого готовившегося к поединку гладиатора съедал едкий страх, отравлявший душу, мандраж граничил с истерикой. У всех, без исключения, блуждала в голове мысль о скорой кончине. Сладковато-приторный тошнотворный запах витал в воздухе. Август вспоминал себя, думая о тех, кому придется сегодня сражаться, и ему было противно смотреть на этот собравшийся на трибунах сброд, этих жалких людишек, гревших собственную душу чужим страхом и смертью. Они вызывали отвращение.
Panem et circenses!;
Будь они прокляты! Его бы воля, он согнал их всех на арену и поставил на место гладиаторов, заставив всем сердцем ощутить страх безысходности под неистовый вой трибун, жаждавших их смерти, и потом заглянул бы в их перепуганные глаза — ни один из побывавших на арене больше не пришел на это кровопролитное зрелище.
Церемония начала игр закончилась, и началось то, ради чего все сюда пришли, — бои. Хозяин облокотился на стол, стараясь быть хоть чуточку ближе, и с интересом наблюдал за загнанными людьми, бившимися за свою жизнь. Он кричал, требовал большей жестокости от своих рабов. Ему хотелось больше крови, и от этого только ближе придвигался он к ограждениям, отделявшим его от арены, стремясь быть еще ближе к резаным ранам и истекающим кровью телам. Он хотел видеть каждый достигший цели удар как можно ближе и во всех подробностях, не упустив из своего внимания ни одну каплю крови, брызгавшей из открытой раны.
Новая жизнь Августа не знала сочувствия и сострадания, но какие-то арфовые струнки внутри больно звучали, глядя на все это. Он не помнил, чтобы его кто то жалел, но слезы готовы были покатиться из глаз, жалея других. Он на себе ощущал переживания гладиаторов, и закусив нижнюю губу стоял, крепко сжимая рукоять меча.
Машина смерти набирала ход. Люди десятками гибли в мясорубке, перемалывавшей людей разных судеб в однородный фарш, — каждый из них был уникален, пока реализовывал себя в мире через свое тело, которое после смерти становилось только телом, и неважно, кем человек был в жизни, рабом или правителем.
— Сейчас будет самое интересное, — азартно сказал хозяин своей жене, потерев руки, и, оторвав несколько виноградин, положил их себе в рот.
Август устремил взгляд на арену. Под вой толпы на арену вышли Ринат и Овидий. Сердце Августа ёкнуло. Он не видел своих товарищей с тех самых пор, как стал служить у Кира. Ринат и Овидий встали спина к спине, прикрывая друг друга и ожидая появления противников.
— На кого ставите, мой господин? — спросил Антоний.
— Я ставлю на человеческую низость и предательство, — ответил хозяин.
— Не понял, — удивился Антоний.
— Это оба моих бойца, — пояснил Кир. — Они два друга, и вот мне интересно, насколько крепка их дружба? Пусть каждый из них ответит для себя на вопрос: «Что ценнее, собственная жизнь или дружба?»
— А если они откажутся сражаться?
— Обоим будет дарована свобода, — гордо ответил Кир, показывая перед женой свою человечность и справедливость.
— Вы так добры мой господин, — учтиво заметил Антоний.
— Не так уж я и добр. Ради этой свободы каждому придется сразиться с самим собой, что намного сложнее, чем убивать стоящего напротив противника. Поединок храбрости против трусости, желание отдать свою жизнь за друга, придется разыграть каждому из них внутри себя. А я сделал все, чтобы это было как можно реалистичней.
— Как же? — с нетерпение спросил Анатолий. Ему самому стало интересно это сражение.
— Я создам атмосферу безвыходности, из которой можно будет выйти победителем, только убив противника.
Задумка была очень жестока! Август не знал, что же надоумило хозяина на такой шаг, но шаг этот был спланирован и низок.
— Не ждите врагов, — громко произнес оратор, обращаясь к стоявшим на арене товарищам. — Все уже собрались! Убейте друг друга и насладитесь сладким чувством победы или примите собачью смерть от лучников и умрите смертью, не подобающей воину.
Ринат и Овидий переглянулись. Что творилось в этот момент в их головах, знали только они. После недолго раздумья Ринат швырнул щит в сторону и бросил меч под ноги, всем видом показывая, что драться он не будет. Трибуны засвистели.
— Я не буду драться против друга. Дайте мне любого другого противника, и я сражусь с ним, но не видать вам предательства! — прокричал Ринат в сторону ложи, где стоял Август.
Трибуны засвистели еще громче, проглотив его слова.
Последовав примеру товарища, Овидий бросил на песок меч, прокричав что-то. Слова эти не долетели до Августа.
Оратор с легким недоумением посмотрел на Кира, ожидая дальнейших указаний, и Кир многозначительно кивнул ему в ответ.
— Тогда смерть вас обоих примет в свои крепкие объятия. Лучники, — обратился он к страже, — эти рабы не хотят веселить нас своими играми!
Натянув тетивы на своих луках, лучники пустили стрелы. Быстрее ветра пролетели они со свистом и воткнулись в песок у самых ног. Лицо Овидия исказилось, и нервозность появилась на нем. Ринат стоял на месте, опустив руки, всматриваясь в глаза своего хозяина. Он переживал. Тряслись его руки, но ни один мускул на лице не дрогнул.
— Выбор у вас невелик, — продолжал оратор. — Тот, кто убьет противника, останется жить и наслаждаться этим чудесным воздухом, — и он ноздрями втянул воздух, показывая, как он важен для людей. — А если вы откажетесь от боя и разочаруете всех нас, будете убиты оба.
Август стоял за спиной хозяина и мысленно просил товарищей продолжать настаивать на своем. Он знал, что это не всерьез, но они не знали. Вся наша жизнь устроена подобным образом: мы находимся внутри Игры и воспринимаем её соответственно, совершенно забыв её суть, мы играем вслепую по установленным правилам, как Ринат и Овидий, а Август в этот момент находился вне этой Игры в качестве зрителя, имея полную информацию о происходившем.
Овидий стоял чуть позади Рината, и взгляд его сверкнул, увидев незащищенную спину товарища. Павор; овладел его разумом. Медленно, подобно хищному зверю, движущемуся вокруг подраненной добычи, он сделал несколько шагов в сторону лежавшего на песке меча. Свист трибун сменился одобряющим криком, и Ринат, словно почувствовав что-то, обернулся. Овидий поднял меч и, будучи левшой, перекинул в левую руку. Безумным взглядом смотрел он на Рината, казалось, рассудок его помутился. На лице Рината появилось удивление. Он не понимал, что происходит. В его глазах читалось: «Что ты делаешь? Я не хочу драться с тобой!» И, видимо, почувствовав слабину и замешательство, Овидий атаковал. Увернувшись под крики толпы, Ринат что-то наскоро говорил товарищу, но Август этого не слышал, только видел шевелящиеся губы. Еще от одного удара Ринат увернулся, но третий удар угодил в ногу, сильно поранив её. Хромающий Ринат и обезумевший от трусости Овидий кругами ходили на одном месте. Безоружный гладиатор всматривался в глаза вчерашнему товарищу, но тот отводил свои.
После первой же атаки Ринат понял, что Овидий собрался биться, но до самого ранения отказывался в это верить, полагая, что Овидий хочет создать видимость сражения.
Поймав момент, когда Ринат сделал шаг и оперся на раненую ногу, Овидий атаковал вновь. Он хотел, чтобы этот бой поскорее кончился, и ударил друга в живот. Меч достиг своей цели, опустив схватившегося за живот Рината на колени. Глазами, полными боли, смотрел Ринат на человека, бывшего ему другом, а по крепко сжатому мечу стекала кровь на песок. Стыдливо взглянув в глаза другу, Овидий зашел за спину Рината. Толпа просила смерти, указывая большим пальцем на горло.
— Убей, или будь убитым! Третьего не дано, — напомнил оратор.
Сжав зубы и закрыв обезумевшие глаза, Овидий схватил правой рукой Рината за волосы и, отведя голову назад, пронзил его тело. Меч прошел через шею, пробил горло и бронхи и угадил в самое сердце, поставив точку в судьбе человека.
— Вот и вся дружба! — грустно заметил Кир и положил свою руку поверх ладони жены.
Возможно, хотя Август не знал достоверно, поскольку хозяин сидел к нему спиной, и он не видел его лица, предательство тронуло Кира, никогда прежде не относившегося сочувственно к проблемам своих рабов, но в голосе его и впрямь слышалась грусть. Но разве не цинично было устраивать такой поединок, создавая рабам иллюзорные правила? Возможно, и цинично, но Игра есть игра, и работает она только тогда, когда её правила соблюдаются.
Август не выделял эту пару из общего числа, многие из его товарищей полегли на потеху публике. Ему было жалко всех погибших на арене, но подлость Овидия оставила противный осадок. Подлость была обычным делом для арены, все люди подобно животным хотели выжить любой ценой, не брезгуя атаками в спину, но убить друга, тем более который в знак отказа от боя бросил меч, было слишком даже для круга смерти. Однако Август не смел осуждать его. Он знал, что не поступил бы подобным образом, однако не у всех был подобный характер. Добрая половина гладиаторов, оказавшихся на месте Овидия, поступила бы точно так же.
Не сказать, что Ринат был Августу другом, но он поймал себя на мысли, думая, что лучше было бы, если на месте Рината оказался Овидий, человек не столь мужественный и зачастую специально взывавший к жалости.
— Убить его за предательство? — тихо спросил Антоний, склоняясь к самому уху Кира, чтобы жена не услышала.
— Не стоит. Жить с этим намного сложнее, чем умереть.
