Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
***
Осенний вечер принес сладкие воспоминания по давно ушедшим временам. Это чувство было редким для человека, старавшегося жить в настоящем отрезке времени и не жалеть ни о чем. Свежесть вечернего воздуха хранила в себе легкий морозец и обволакивала открытые участки тела: лицо, ступни и кисти рук. На окраине города было мало народа и только в окнах домов горели свечи. Изредка из окон доносились голоса, чаще лай и мяуканье. Ночь рассыпала свои драгоценные камни на темном сукне, и шорох деревьев доносился из леса. Днем разноцветные листья, игравшие между собой под покровом ночи, отлетали, падали, все как несколькими часами ранее.
Свет сменился тьмой, но Игра продолжалась.
Мысль о зарождении христианства в Египте, о чем монах прочитал в какой-то древней книге днем, не давала покоя, и в размышлениях монах шел по сумеречным улочкам.
Проходя через пустой рынок, он заметил знакомый силуэт и походку. Этот человек спешил и несильно заботился о сохранении своего инкогнито. Он оборачивался несколько раз, но лицо его невозможно было разглядеть. В надежде ошибиться монах проследовал за человеком в монашеской рясе. Пройдя рынок, ведущий и ведомый долго блуждали по узким улочкам, пока ведомый не остановился у окна на первом этаже. Постучав ровно четыре раза, ряса нырнула в отворившееся окно. Через неплотно запертое окно пробивался свет, а выпрыгнувшая из него кошка приоткрыла его еще шире.
Осмотревшись по сторонам и убедившись, что ни одна живая душа не видит его, совершавшего столь низкий поступок, Теодоро подкрался к окну и прислушался. Знакомый смешок, доносившийся с обратной стороны, развеял всякие сомнения. Подойдя к приоткрытому окну, аббат увидел чью-то голую спину, мелькающую между сворками. Несмотря на плохое зрение, ему был отчетливо виден Ламберто, в объятиях голой женщины. Подобно детям сатаны, они резвились и визжали. Ламберто, божественный музыкант, горел в огне собственной похоти, совершенно забыв или скорее пренебрегнув недавно данным обетом воздержания.
Отпрянув от окна в ту же секунду, монах поспешил в аббатство, желая разоблачить послушника, посмевшего пренебречь законом.
«Теперь понятно, для чего ему понадобился браслет, который он украл на рынке, — мысли сменялись одна другой. Он вспомнил, как монах украл браслет, вспомнил о пропаже одной из книг в библиотеке после посещения её Ламберто. — Возможно, это и совпадение, но многократные совпадения, наводят на мысль о закономерности. Женщина, всего лишь женщина одурманила его. Хотя нет, это сатана, взяв женщину в заложницы, пытается овладеть душой гения и потом заставить играть сатанинские мелодии для себя и во имя себя».
Желание уличить порочного послушника в грехах вызывало гнев. Монах почти бежал в аббатство, представляя, как будет выглядеть разоблачение, что он будет говорить, как будет аргументировать выдвинутые против Ламберто обвинения и как грешнику будет стыдно. До аббатства оставалось совсем немного, но, не дойдя до назначенного места, в его голове зазвучала композиция, сыгранная Ламберто пару дней назад. Это было божественно. От этого посланного сверху намека он сел на ближайшую скамейку, согнул спину, поставив локти на бедра, и задумался.
«Все люди грешны, и надо искупать свои грехи, — пришло на ум религиозному служителю. — Ламберто искупает свои грехи божественной музыкой. Если бы не грехи, возможно, не было бы и этой музыки, дающей людям просветление и блаженство. Ламберто провел в аббатстве уже много времени, радуя прихожан своей божественной музыкой во время службы, и совершал мелкие грешки на протяжении этого времен, за которые даже и не собирался каяться. Пусть он грешен, но если свои грехи он готов искупать раздавая себя человечеству, надо прощать!»
Такова наша жизнь. Nitinur in vetitum semper, cupimusque negata;.
Поразмыслив над случившимся еще немного, он решил сделать вид, будто ничего не знает и не догадывается, но прежде он захотел познать душу Ламберто через второй подход, прибегнув к давним навыкам астрологии и нумерологии.
Найдя в церковной книге записи о дате рождения и полном имени, он записал их на листе бумаги и удалился в келью.
Уже была поздняя ночь и хотелось спать, но, помолившись, аббат все же сел за стол и открыл старую книгу. Под светом свечи глаза быстро бегали по нужным страницам, воскрешая в памяти необходимые знания. Взяв бумагу и перо, он начал делать расчеты и читать его характер.
Монах нарисовал мандалу и соединил нужные цифры стрелками.
«Числовая мандала — это индивидуальный рисунок судьбы человека. По ней можно определить изначальный путь человека, его сильные и слабые стороны, скрытые возможности, неприятные черты в характере, и как с ними бороться, и многое другое. Чем сложнее у человека жизненные ситуации и больше искушение, тем больше опыта он получает при их преодолении. А у Ламберто их должно быть, согласно моим расчетам, предостаточно», — размышлял монах.
Закончив построение мандалы, он поднес рисунок к свече, чтобы лучше разглядеть результат.
«Так, линия будущего совсем не закрыта, как, впрочем, и у меня… Чрезмерное усиление точки номер девять говорит о склонности к обману и пьянству. Линия один-восемь, говорит об очень изменчивой судьбе: Господь может и помогать Ламберто, и позволять самостоятельно решать задачи. Углубленность седьмой точки говорит о коварстве. Ярко выражена линия творчества. Да, человек он очень творческий!»
Читая мандалу, он с каждой линией узнавал больше о музыканте. Закончив, аббат поднес бумагу к свече, и пламя схватило угол листа. Никто не должен был это увидеть!
За окном светила луна, ярко освещая вокруг себя небо. По ночному городу бегали бродячие псы, лая на запоздалых прохожих. Стаи животных бегали по мостовым и вдоль домов, стуча когтями и кидаясь на чужаков, посягнувших на их территорию. Часто тишину спящего города нарушали пронзительные визги, смешанные с лаем и жалобным завыванием.
Вздрагивая от каждого шороха, пробивавшегося сквозь чуткий полубредовый сон, Ламберто крутился на твердом полу. Неприятные его сознанию видения пугающе плыли перед внутренним взором, и струившийся пот ощущался через тонкую пелену сна, отчего ощущение раздвоенности только усиливалось. Он был так слаб, что едва смог протянуть руку и взять со стола крест, от которого только и оставалось ждать помощи. Ламберто был готов поверить всему, лишь бы ушла эта неумолимая болезнь, пожиравшая здравый ум и сжигавшая душу страшными образами. Приди сатана и предложи ему помощь, он бы не задумываясь принял её, продав душу. Все движения были неосознанны, словно повиновались условным рефлексам, дрожащими руками он вцепился в крест и прижал к груди распятого Иисуса. Так плохо ему не было никогда. Лежа в келье, музыкант понимал бредовым сознанием, что до утра помощи ждать не от кого.
Сон то одерживал верх, накрывая страдальца своим спокойствием, то уступал место мучительному бреду. До самого утра Ламберто бросало то в бред, то в чуткий болезненный сон. Ранним утром аббат решил проведать грешника и попытаться наставить на путь истинный. Постучав дважды, монах открыл дверь, и перед ним возник страшный образ лежавшего на спине Ламберто, прижимавшего к груди распятье. На бледном лице молодого человека все еще была отпечатана маска смерти, мучавшая его всю ночь. Лишенные жизни глаза обнажились под тяжелыми веками и покосились на вошедшего. В них отражались страдание и беспомощность.
Аббат встал на колени напротив Ламберто и положил одну руку на его бледный лоб, а второй накрыл кисти, сжимавшие распятье. Глазами, всю жизненную силу из которых высосала болезнь, Ламберто смотрел на монаха.
«Господь наказал его за грехи совершенные, — подумал аббат, обратив внимание на высохшие губы грешника, покусанные и потрескавшиеся. — Прости, Господи, грехи его, ибо не ведал он, что творил чуждые своей натуре поступки. Игрой он искупит грехи свои, только помилуй раба твоего, прошу тебя, Господи».
Сложив руки, аббат закрыл глаза и начал молиться за здравие сына Господня, крестясь после каждой молитвы. Забыв обо всем, множества раз повторял он молитву, снова и снова отдавая частичку себя Господу взамен выздоровления больного. Реальность перестала существовать для молившего, молитвы текли нескончаемым потоком, и только рука Ламберто, теребившая колено монаха, смогла остановить вошедшего в ритм божественного прошенца. Войдя в состояние, схожее с наступлением благодати, он ощущал только себя и Господа. Он не видел Бога, но чувствовал себя и Ламберто, окруженными Его Любовью. Ощущения были столь неповторимы, что не хотели отпускать, и только рука больно вернула его в реальность.
— Мне уже лучше, аббат Теодоро, — тихонько сказал музыкант.
Аббат открыл глаза и посмотрел на него. Бледное лицо порозовело, и глаза приобрели живой блеск.
— Что случилось с тобой этой ночью? — спросил монах.
— Не знаю, — ответил Ламберто, — плохо себя почувствовал.
Руки монаха легли на голову больному, и Божественное озарение проникло в голову и грудь. Монах понял причину внезапного заболевания.
— Научись прощать своих врагов! — сказал он, глядя в глаза Ламберто. — Когда ты хочешь им зла, ты делаешь хуже себе. Ведь зло всегда возвращается обратно. Следи за своими мыслями и поступками, а за злодеяниями твоих недругов проследит Бог и воздаст им по заслугам. Пусть тебя это не беспокоит! — он не порицал больного, не корил, а сочувствовал, и это сочувствие было видно в глубоких глазах старца.
— Я не понимаю Вас, аббат, — выдавил Ламберто.
— Это произошло около месяца назад, — ответил монах, улавливая в груди правдивый вариант развернувшихся событий. — Ты обозлился на кого-то и мысленно пожелал зла. Это произошло где-то в небольшом городке… Там были мужчина и женщина, не знаю, что они сделали, но поступили они подло, и ты, разгневавшись, проклял их.
В памяти Ламберто возникли страшные воспоминания, от которых он пытался сбежать. Он вспомнил, как уставший вернулся в свой дом после работы, но, едва зайдя в дверь, понял, что ему там совсем не рады. Звуки, доносившиеся из спальни, застали врасплох, и, кинувшись туда, он увидел свою жену в объятьях лучшего друга. Закипевшая злоба охладела в одно мгновение, и руки опустились в опустошении. Выбежав из дома, обезумевший Ламберто бежал без оглядки, стараясь убежать от увиденного.
Не в силах смириться, он стыдливо покинул свой город в тот же день. Время шло, но обида на некогда самых близких людей не покидала его. В тот момент он лишился единственно близких людей и остался в одиночестве. Скитаясь между городами в поисках новой жизни, он перебивался попрошайничеством и воровством, пока отчаяние не взяло вверх и не привело к обрыву.
— Чем мне замолить этот грех перед Господом?
— Во-первых, покайся в своих поступках, а во-вторых, поставь в церкви семь свечей за здравие врагов твоих и помолись.
Услышанное казалось единственным спасением. Ламберто чувствовал себя лучше после молитв аббата и уже мог самостоятельно передвигаться.
— Помогите мне подняться, пожалуйста, — попросил Ламберто.
Аббат поднялся на ноги и помог встать Ламберто. Больного потрясывало, но аббат удержал его, и они медленно пошли в церковь. На улице было пасмурно и свежо. Листья падали с деревьев, стоявших на территории дворика, и летали у самой земли под дыханием ветерка. Накрапывал дождик, которого не было уже несколько месяцев. От свежего воздуха голову Ламберто закружило, и он, опершись на стену, перевел дыхание. Монах попросил послушников придержать больного и проводить в церковь, а сам пошел за свечами.
Тяжело далась Ламберто дорога до церковного зала, но, оказавшись в ней, доброта, шедшая от икон, даровала веру в собственные силы. Послушники подошли к иконе Девы Марии, придерживая больного, и, молясь, стали ждать аббата Теодоро.
Изображения с икон смотрели на Ламберто не отводя глаз, как это было в первый день их встречи, когда крылатые мальчики ставили под сомнение своим существованием его сознание.
Аббат вернулся, держа в руке свечи, и, поджигая каждую из них поочереди, передавал их Ламберто. После зажжения первой свечи музыкант спросил: «А как правильно молиться о прощении своих врагов? Я не знаю такой молитвы».
— Если не знаешь молитву, проси своими словами, но проси искренне, от всей души, — ответил аббат.
Ламберто взял свечу и начал просить: «Господи, прости меня, что возненавидел людей, обидевших меня. Господи, прости их за тот бесчеловечный поступок. Я не сержусь на них. Пусть они будут здоровы и счастливы, пусть их сердца наполнят милосердие и сострадание».
Ламберто говорил это про себя, представляя, как его враги начинают жить счастливо, творя добро. Эти образы были будто посланы ему сверху.
Пока музыкант ставил свечи, раскаиваясь за свои мысли и моля Господа о здравии врагов своих, аббат стоял рядом и вполголоса молился вместе с Ламберто. Завершив молитвы и поставив все семь свечей, больной почувствовал себя значительно лучше.
Монах попросил послушников приглядывать за ним, а сам пошел делать утреннюю зарядку. Ламберто остался под сводами церкви.
Через несколько часов аббат застал Ламберто, стоявшего на коленях перед иконой все в том же церковном зале. Полузакрытые глаза бегали по строчкам молитвенника, а губы шептали молитвы. Странным образом сочетались в музыканте греховность и тяга к познанию Бога. Искренние вопросы о различии католичества и православия, телеме, гностицизме и вкладе этих наук в развитие людей, Боге смешивались со множеством не замоленных грехов.
Что же является причиной духовного метания? Внутреннее противоборство, или же всему причина неискренность и желание произвести приятное впечатление? Монах не знал. Вглядываясь в молившегося грешника, интуиция аббата молчала. Сцепленные пальцы рук, напряженная грудь ; все говорило об искренности Ламберто. Вчерашняя обида монаха ушла, и было приятно смотреть на молившегося, вставшего на истинный путь. Но другой вопрос терзал душу аббата: надолго ли хватит терпения мечущейся душе? На день, два, или сегодня же, с наступлением сумерек, он вновь пойдет грешить?
Долго стоял Ламберто, не шелохнувшись, сцепив руки и переводя взгляд с иконы, на молитвенник и обратно, но затем резко обернулся и посмотрел на монаха.
— Зачем мы молимся на эти картины, называемые иконами? Ведь это похоже на идолопоклонение! Мы олицетворяем картины, называя их Богом, и в то же время говорим людям о житии Бога в Царстве Небесном! — тихо сказал Ламберто.
Несмотря на тихий голос, слова неодобрительным эхом громко разразились в церкви.
— Это совсем разные вещи, — еще тише ответил аббат, опасаясь гнева Господня. — Иконы не есть Бог. На иконах Бог только изображен, и сделано это для простоты общения с ним. Идолопоклонники молятся куску материала в виде бога, и вид этих богов всегда разный, как и их имена. А на иконах с Христом всегда изображен один человек, и называют Его везде одинаково. Когда молящий смотрит на изображение Бога, он целенаправленно посылает молитвы именно ему. При помощи иконы, человеку лучше представить Господа.
Ламберто отвернулся и посмотрел на икону. С неё добрыми глазами, полными Любви и сочувствия, смотрел возносившийся в небо Христос, и мандорла; окружала его тело. Руки вновь невольно сцепились, и заученная молитва слетела с его губ.
Повсюду горели свечи, освещая иконы, пахло воском. Ламберто окончил читать молитву и, не поворачиваясь, спросил: «Аббат Теодоро, для чего мы живем?» — и он, поднявшись с колен, подошел к аббату, взглянув в глубокие голубые глаза.
— Грешно спрашивать о таких вещах. В том, что мы живем, есть заслуга Господа нашего, и разве можно в ней усомниться? — тихонько произнес монах.
— Я не сомневаюсь в его заслуге.
— Сомневаешься. Если бы не было сомнений в твоей душе, ты бы не задавал такого вопроса.
— Мне хочется знать суть нашего существования, чтобы решить, как мне жить, и убедиться в правильности выбранного мной решения.
Монах задумался. Сейчас от сказанных им слов зависят судьбы многих людей. В первую очередь, судьба Ламберто, а, кроме неё, множество душ, которые Ламберто сможет спасти своей игрой. Аббату предстояло сформулировать суть жизни Ламберто и каждого человека в отдельности в одном предложении. Мозг активно работал, предлагая разнообразные ответы, но не было среди них того, который бы лаконично ответил на столь значимый в жизни каждого человека вопрос. Монах продолжал молчать, одновременно ощущая, как в Ламберто закрадываются сомнения. В последний момент озарение осветило его разум.
— Мы живем для себя, но истинно блажен тот, кто, осознавая это, старается жить для других, раздавая себя человечеству без остатка, — монах говорил медленно, тоном выделяя наиболее значимые слова и вкладывая частичку себя в каждое произнесенное слово.
Слова монаха заставили музыканта задуматься. «А ведь аббат прав. Слишком эгоистично жить только ради себя. Нужно хотя бы пытаться делать для людей хорошее. Например, играть на органе, тем более, что это у меня хорошо получается. Неспроста я оказался в этом монастыре!» — размышлял он.
В полной тишине, пропитанной запахом воска, стояли напротив друг друга две яркие противоположности, две стороны человеческой натуры, с древнейших времен шедших рука под руку. Именно от победы одной из сторон будет зависеть самый важный момент в существовании души — метаморфоз сущности.
На протяжении всего жизненного периода аббат Теодоро в самых разных источниках, начиная с Библии и заканчивая эзотерическими и магическими науками, сталкивался с интереснейшим, но пугающим событием: страшным судом Божьим, Армагеддоном, апокалипсисом. Везде он назывался по-разному, но суть его не менялась. Судный день, когда по приказу Божьему будут подняты войска природы, и уничтожат природные катаклизмы всех грешников. Пытаясь найти этим событиям объяснения, он пополнял свою библиотеку еретическими книгами в течение десятилетий, время от времени возвращаясь к этому вопросу.
Месяц назад он решил собрать все данные воедино и вкратце суммировать полученный результат, проанализировать их схожесть и различия и вынести по ним собственное мнение. Два дня назад он закончил изучение последних материалов и сейчас, удовлетворенный общением с Ламберто, с трепетом разложил на столе краткие записи по каждому из источников, среди которых нашлось место выпискам из древнейших книг и коротких заметок, где даже не было имен авторов, из-под чьего пера они вышли в свет.
Для него, как ярого приверженца католицизма, полученная информация была неприемлема и вызывала только раздражение, однако где-то глубоко в душе он мог принять данные утверждения, ведь слишком много источников, совершенно не знакомых между собой, и расположенных друг от друга на огромном расстоянии и временном отрезке, сходились во мнении, не только о происходящих событиях, но и указывали на конкретную дату. Для аббата Теодоро самым главным фактором являлось то, что и астрономия, и математика, и знания язычников, то есть знания, полученные как научным путем, так и интравертным, говорили об одной и той же дате. Пусть они настаивают на различные варианты событий, но результат был одним, вне зависимости от предшествовавших вариантов.
Мысль о Божьем суде не тревожила его. Даже если это и произойдет, то случиться этому суждено через много веков, когда его ноги не будут ступать по грешной земле. Его больше волновало настоящее, в котором люди ненавидели себе подобных, чужое горе грело сердце, а успехи вызывали зависть. Выйдя за ворота храма, старый монах медленно побрел в лес. Уставший от людей с их надменностью и высоким самолюбием, и людской суеты, он шел в объятья всегда верной человечеству природы.
«Миновали в историю тысячи лет с момента создания мира, а эта неотъемлемая часть всего сущего как стояла, так и стоит непоколебимо. Стоит скромно, не пытаясь выделиться перед человеческим созданием. Почему люди не могут принять простую истину: скромность должна найти и занять центральное место в сердцах и жизни… Хотя, возможно, именно с тем все и связано, что человеческая жизнь слишком коротка по сравнению с вечностью природы. Мы, люди, стремимся к самовыражению и пытаемся оставить после себя память для наших потомков, что и побуждает нас зачастую на бесчестные поступки. Если бы мы были вечны наряду с природой, разве потребовалось нам добиваться своих целей подлыми методами. Н да, было бы у людей время, они бы никуда не торопились и все делали бы по сердцу, голос которого не слышат в суете быстротечных дней…» — мысли роились у него в голове.
Идя по городским улицам, он не мог не заметить встречавшееся на каждом шагу человеческое невежество: пьяные мужчины вышли из таверны, грязный бродяга лежал, положив голову на крыльцо дома, проститутка стояла, подпирая стену дома, и даже проходивший монах не смутил её. Аббат ускорил шаг и уже скоро был за пределами городской грязи.
Пахло вечерней свежестью. Палившее днем солнце уже было темно-оранжевого цвета и не обжигало. Птицы совсем недавно закончили напевать колыбельную своим птенцам, и лес был погружен в пронзительную тишину, нарушаемую лишь шуршанием травы под ногами.
«В очередной раз день сменяется ночью, а вскоре и ночь сменится днем. Все повторяется в нашем мире. Все подобно Уроборосу; образует замкнутый круг. Происходит это ни то от ограниченных возможностей нашего мира, ни то от того, что Создателю было лень создавать другие элементы реальности, и Он решил уже созданное замкнуть в кольцо. День сменяет ночь и наоборот, бодрствование сменяется сном и обратно, — подумал монах, и неожиданный вопрос возник в его голове: А что, если и жизнь сменяется смертью, а затем вновь состояние смерти переходит в состояние жизни? Нет, этого не может быть! Бред! — гнал он от себя эти мысли. — Душа человека вечна, и вечность эта продолжается после смерти либо в раю, либо в аду. Невозможно повторное рождение! Есть ад, а есть рай, и каждому воздастся по заслугам. Бог справедлив, и никогда ноге грешника не встать на землю вновь».
В природной тишине монах подошел к обрыву, чтобы с его высоты любоваться закатом. Усевшись на самом юру, он устремил взгляд к горизонту и, позабыв обо всем, смотрел, как оранжевый диск солнца скрывался за возвышавшимися внизу деревьями.
Солнце село, и вскоре на его месте появилось множество звезд, составлявших созвездия. Он внимательно изучал их, вспоминая все, что ему удавалось найти в книгах об этих удивительных фрагментах природы.
На черном небе, с изумрудными звездами появился яркий объект, летевший почти над самым горизонтом. Объект значительно превосходил звезды по размерам, и цвет его был ярко оранжевым. По длинному хвосту аббат определил, что это комета. Сердце дрогнуло. Еще никогда за свою длинную жизнь он не видел ничего подобного, хотя неоднократно читал о них. В сознании людей комета ассоциировалась с Божественным предвестником дурных событий, и монах, испугавшись кары Божьей за свои грехи, или бездействие, что было одним и тем же, невольно съежился внутри, провожая взглядом уходившего гостя.
Внутри было некомфортно. Размышляя над хвостатым посланником, аббат откинулся на траву и уставился в звездное небо. Миллиарды звезд, словно соединенные невидимыми ниточками, висели прямо над ним, перед его глазами, образуя широкий путь, шедший через все небо. В это мгновение стих ветерок, листья перестали шуршать, и возникла чудеснейшая тишина. Сама природа успокаивала его и даровала умиротворение. Он лежал на траве и, осознавая, что ничего ему не страшно, смотрел в небо. Это могло длиться вечно! Ощущение единения и бесконечности соединись в одно непередаваемое чувство. Глаза не видели ничего вокруг, только звезды, словно он попал в самый центр космического пространства.
Вернувшись в келью, монах зажег свечи и подошел к столу. Была уже глубокая ночь, но время словно сжалось в пружину, заставляя завершать важные события. Сухими руками он слегка отодвинул его от стены и запустил руку в образовавшуюся щель. Немного поскрипев перстнем о заднюю часть стола, он нащупал книгу и достал её. Пыль лежала на ней толстым слоем, и аббат аккуратно провел по ней рукой, смахнув серый налет.
Положив все лежавшие на столе книги друг на друга, передвинув их на край стола и освободив места для работы, он сел на стул, положив книгу перед собой. Бережно, словно играя с ней, он протер её еще раз и только потом открыл первую страницу. Прямо за ней, между плотной коркой и первым листом, лежала небольшая стопка бумаг со сделанными на ней записями и рисунками, представлявшими только круги и квадраты.
Длинными худыми старческими пальцами монах медленно брал один лист за другим, освежая в памяти заметки и вспоминая, как и при каких мыслях были нарисованы на них фигуры. Так, медленно вспоминая весь процесс понимания геометрических образов, он дошел до последнего исписанного листа.
