Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
— Проверим. Если Вы невиновны, то дьявол не встанет на Вашу защиту, — и помощник инквизитора еще раз больно ударил его.
Покачнувшись, аббат закрыл глаза и выдохнул от боли. Помутившимися глазами он смотрел, как его палачи ходят вокруг него и о чем-то разговаривают с судьей.
— Нужно подтвердить фактами его причастность к дьяволу. Достаньте длинные иголки, — голос инквизитора донесся до сознания монаха с опозданием, пробив слуховую завесу.
Несколько деревянных иголок появились в руке судьи, и он, подойдя к аббату, начал вгонять их в родимые пятна, которые нашел на обнаженном теле. Иголки больно пронзали кожу и проникали вглубь едва не до самых костей. Когда одна из них ломалась, палач доставал следующую, даже не удосужившись вытащить острый наконечник, загнанный в тело.
Зубы сжались, и кровь струилась из ран. Перенапряженное от истязаний, сознание исказилось, и Божественная музыка органа отчетливо зазвучала в голове сквозь накатившую звуковую пелену. Это были отголоски счастливых моментов, когда Ламберто играл в маленьком дворике аббатства. Божественные звуки затмевали боль. Казалось, Господь, отвернувшийся от своего сына, посвятившего служению Ему всю жизнь, облегчает страдания. Под дивные звуки органа старый монах перестал чувствовать боль и вскоре под них же потерял сознание.
— Так, значит, Вы утверждаете, что органист невиновен? — переспросил инквизитор, и аббат пришел в чувства.
Слова пробирались к монаху через плотную слуховую завесу. Музыка отошла на второй план, но по-прежнему звучала в голове.
— Да, — выдавил из себя монах.
— Если бы он был невиновен, разве он признался бы в сговоре с дьяволом? — со злой усмешкой ответил инквизитор, коршуном кружа вокруг израненной жертвы.
Etiam innocentes cogit mentiri dolor.;. Понимая, что Ламберто заставили оговорить себя под воздействием пыток, монах опустил голову и приготовился дальше принимать незаслуженное наказание. Хотя насколько оно было незаслуженным? Монах и сам понимал: не напиши он это письмо, музыкант так и продолжал бы радовать людей своей поистине выдающейся игрой на органе. Он продолжал бы дарить людям счастье и блаженство, а теперь…
— Он сподвижник дьявола. Вы, аббат, можете так же сыграть на органе? — спросил инквизитор.
— Я нет. Но на него находит божественное вдохновение!
— Как же сильно вы заблуждаетесь, аббат! — раздраженно вспылил инквизитор. — Вы видели еще людей, способных так же задурманивающе играть на органе? Я — служитель церкви, и на меня Господь не посылает такого вдохновения! Почему? А я вам отвечу. Это не Господь управляет его рукой, а сам дьявол! Сам Велиар манипулирует умами людей через его сладостную игру, а вы ему способствуете в этом. Дьявол и вас искусил, только чем же?
Грустными измученными глазами аббат смотрел на этого божьего служителя, не веря своим ушам. Так и не согласившись признать ни одного вымышленного факта, ставившегося ему в вину, инквизитор признал аббата Теодоро виновным в пособничестве дьяволу и приговорил к смерти.
Сильный удар ногой в спину повалил на пол беспомощного старика. Он лежал на полу в бессознательном состоянии и не мог пошевелиться. Его, переломанного и едва живого, подняли и выволокли на площадь рядом с аббатством. Нагим Теодоро тащили мимо людей, не веривших в его виновность и знавших его всю жизнь как добрейшего человека, всегда помогавшего людям. Люди не верили, но молчали, трусливо соглашаясь с решением суда.
В центре площади стояло костровище с деревянным столбом посередине.
«Костровище уже готово. Что ж, осталось ждать совсем недолго. Пройдет несколько минут, и я узнаю, что там… Вот он, последний короткий отрезок моей долгой жизни. Сейчас уже можно увидеть его рубеж», — помутненным от длительных пыток и побоев сознанием думал аббат Теодоро.
Его подвели к костровищу и, взгромоздив на него, крепко привязали к столбу веревками, больно сдавивших руки и грудь.
Ассоциации с Господом Богом Иисусом Христом пришли на замутненный ум: так же и он, только на площади в центре города, а не на Голгофе, и с высоты костровища, а не креста смотрел на собравшийся внизу народ. Пустые глаза скользили по лицам собравшихся и видели слезы. Но были среди стоявших и те, кто радовался его смерти. Ведь вместе с монахом сгорали и их, известные только ему, грехи. Все, что связывало монаха Теодоро с его жизнью, было перед ним. Тут и люди, которых он любил, тут и его родное аббатство с огромной библиотекой.
Головы людей одновременно повернулись в сторону от монаха, и аббат тоже взглянул туда. Стражник волочил изувеченного Ламберто. Он так же, как и монах был наг, а голова была принудительно брита, и лицо было таким же отрешенным, как и в день их встречи. На его оголенном теле почти не было живого места. Музыкант поднял взгляд и с ненавистью посмотрел на монаха.
Ламберто привязали к тому же столбу, что и аббата. Они стояли спиной друг к другу, и музыкант боялся шевельнуться. Каждое движение причиняло дикую боль. Не сопротивляясь, он покорно стоял позади монаха, твердя что-то сквозь зубы.
«…Вот они — мои последние дыхания прохладного воздуха, такого свежего и приятного, — горестно размышлял монах. — Почему же раньше не замечал я его? До чего прекрасна эта последняя осень. Белые пушистые облака так и будут плыть по синему небу. Они плыли задолго до моего рождения и будут плыть после моей смерти. Что за странная штука эта жизнь!? Почему мы начинаем замечать красоты и начинаем ценить то, что прежде не ценили, только понимая, что этого больше не увидим? Почему, когда у нас что-то есть, мы относимся к этому как к должному и не ценим? Почему так происходит? Почему сейчас, когда смерть дышит мне в лицо, я осознаю, как прекрасна жизнь? Только об одном я жалею, что так мало успел сделать! Как много дел я не доводил до конца в моей жизни, отсылая их на день следующий. И вот приходил тот следующий день, и я вновь переносил это на потом. Боже!!! Я ведь спал всю жизнь!!!»
— Вы жили по чуждым церкви законам, совсем не тем, которые проповедовали сами. Вы еретики, прячущиеся под рясами монахов, и будете очищены от грехов огнем. Debita animadversione puniendum,; — завершил свою речь инквизитор и, обойдя с зажженным факелом костровище, разжег огонь со всех сторон.
Факелы страшащим огнем горели в руках палачей, не щадивших ни женщин, ни детей, ни стариков. Для них все инакомыслящие были приравнены к ведьмам и колдунам. Пламя костра поднималось все выше, обжигая ноги монаха. Находившаяся под католическим игом Европа все больше и больше погружалась во мрак.
— Боже, как горячо! — шептал аббат Теодоро. — Прощаю! Прощаю! Я всех вас прощаю! И вы простите меня, если сможете!
Несмотря на невыносимую боль, он из последних сил мысленно обратился к Богу с молитвенным воплем страдальческой души: «Господи, прости их за грехи эти тяжкие! Не дай им пройти через подобное!»
Поднимавшийся снизу жар охватил монаха, и стоило языкам пламени коснуться ног аббата, как старое тело не выдержало болевого шока. Оно было ослаблено, и вечная душа быстро оставила горевшее в огне тело. Кружа над поднимавшимся вверх пламенем, он смотрел, как молодой музыкант живьем сгорает на костре, предназначенном для еретиков и ведьм. Полное сил тело Ламберто сопротивлялось и стремилось к жизни. Он умирал в долгих мучениях. Отведя взгляд от своего горевшего тела, на которое монаху было неприятно смотреть, он взглянул на родное аббатство.
Очень скоро внутренняя сущность Ламберто выпорхнула, оставив умершее тело догорать на радость церковным служителям. Он был до предела возмущен и недоволен не то поступком монаха, не то действиями инквизиторов.
— Ты посмотри, ведь мы живы! Смерти не существует! — твердил ему монах.
Но аргумент остался без внимания, и, возможно, даже не приняв факт своей смерти, музыкант полетел куда то вверх, даже не поняв, как он передвигается.
Почему же так произошло? Кто проливает кровь под знаменем Христа? — по-прежнему эти вопросы волновал Энлиля. Почему за его попытки донести правду и сделать человечество счастливее, его казнила «святая» инквизиция?
Не задерживаясь в подвешенном состоянии, Энлиль прыгнул в следующее тело.
***
Существуют три великих пути жизни. Путь монаха, воина и философа. Каждый из них по своему труден и прекрасен. Каждому человеку свойственен выбор одного из этих путей, и он должен двигаться по жизни придерживаясь его. Как правило, все свои жизни Энлиль шел путем воина. Однажды пройдя по жизни путем монаха и испив чашу «терпения» до дна, Энлиль зарекся впредь не жить на Земле по принципу «Ударили по одной щеке, подставь вторую». Вместо того, чтобы топить в Любви всю провокацию, он остался на своих прежних принципах: жестко парировать все нападки в свой адрес, отвечая грубостью на грубость.
