Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
— Говорить о морально-нравственных качествах людей можно бесконечно, — вновь начал разговор Василий, по-прежнему находясь под впечатлением от воспоминаний. — Тут самое главное, как и везде, подойти и рассмотреть ситуацию со всех сторон. К примеру, пьянство, бум современности, делающий из людей стадо. Кто то скажет, что это морально низко и все это нужно запретить. Я не могу согласиться с этим утверждением, хотя я прекрасно понимаю эту точку зрения. Не забывай, мы все люди и привыкли жить по принципу «Пусть это сделает кто-то другой, но не мы, а мы сделаем это после того, когда этот кто то другой это сделает». Это совершенно неправильный подход свойственен слабым людям, привыкшим прятаться за спинами остальных, вместо того, чтобы встречать противника с гордо поднятой головой. Нужно, в первую очередь, начинать с себя, с того, чтобы следить, чтобы не употреблял спиртное ты сам и твои родственники, родные, близкие тебе люди. Если каждый будет придерживаться этого принципа или хотя бы половина человечества, если мы начнем с себя, а не с кого-то, то мы в состоянии изменить мир в кратчайшие сроки. Произойдет цепная реакция. Сегодня избавился от пагубной привычки ты, твои близкие, а те, в свою очередь, так же начнут относиться к своим родным и близким, помогая им избавиться от недуга. В такой ситуации ни одно правительство и никто другой, нацеленный на уничтожение народа или его разложение изнутри, никогда не справятся, если сам человек, внутри этого народа, будет готов к тому, чтобы сохранить себя, ничто не сможет ему в этом помешать. А пока народ — это стадо, для управления которым нужен пастух, а не индивидуальные личности, способные трезво мыслить, им будут управлять. И такой народ недалеко уйдет от животного стада. Это касается не только пьянства, но и всего остального. Для изменения чего-то нужно начинать с себя.
— Наш народ вообще своенравен и не понятен во многих своих поступках. Наших людей из крайности в крайность бросает, когда дело касается чьей-то частной собственности. Вот идешь ты к своим друзьям в многоквартирный дом, а перед тобой идет человек, такой же гость, как и ты. Он тебе дверь любезно придержит, — проходите, мол, люди добрые, — потому что ему все равно на то, что ты там делать будешь. Но не дай бог тебе заходить в подъезд, в котором находится его квартира. Он никогда тебя не пустит, хоть и знает, что ты все равно пройдешь. А еще хуже, так он перед самым твоим носом дверь захлопнет, чтобы, не дай Боже, ты там чего не натворил: не напакостил, не намусорил. Человеку наплевать на всех остальных, но он до абсурда яростно будет бороться за то, что принадлежит ему.
— Ты прав, Николай, народ наш весьма своенравен. Но жаль его порой бывает, когда кто-то из-за своей низости начинает душить в другом всякие высокие порывы. Начинает отговаривать от амбициозных идей, ссылаясь на то, что это якобы неблагодарное, нестоящее занятие. Так знаешь, сколько светлых голов и великолепных идей погублено такими советчиками, которые называют себя друзьями, а сами боятся оказаться на втором плане и быть блеклыми тенями своих состоявшихся товарищей? Это все их гордыня делает! Идти к своей цели должен каждый, не обращая внимания ни на что. Если кто-то говорит: «У тебя ничего не получится», — нужно плюнуть на него, кто бы это ни был, и продолжать двигаться. Это относится ко всем видам деятельности, а особенно к творчеству. Творческие люди особенно восприимчивы к критике. Любой человек, который действительно хочет другому добра, обязательно поддержит того во всех начинаниях, а мудрый еще и поймет, что даже в случае провала, тот обретет необходимый опыт. И чем ярче окажется провал, тем больше человек из него вынесет. Нужно идти к своей цели, но никогда не переступать черту собственных этических норм: норм морали и… и хотел сказать «права», но одумался. Право уже заключает в себе моральные нормы. Однако право прописано в законе, а мораль — в сердце. Благодаря праву и закону моральные нормы реализуются в нашем мире посредствам наказаний и поощрений. Только самому человеку, только тебе, дано знать и чувствовать, что тебе нужно. Поэтому к мнениям других людей нужно прислушиваться, но не забывать, что это только мнения людей, не похожих на тебя, и им не дано чувствовать то, что испытываешь ты.
Я на себе все это испытал. Ведь я вижу все, что творится в государстве изнутри! Я видел это всегда, но молчал, поскольку полагал, что все это пройдет или что мне это только кажется. Я ведь считал царя нашим настоящим отцом, но как же я ошибался. Сейчас, когда сам нахожусь в опале, я вижу мир с другой стороны, или хочу его таким видеть, и оговариваю его именно по этой самой причине. Скорее всего, я был просто трусом, ведь я видел все это. Видел, думал, но молчал, поскольку дорожил тем, что у меня было. Я делал вид, что не замечаю. Ты думаешь, я один такой? Нас таких много, понимающих весь этот произвол, но держащихся за свое дворянство и боящихся лишний раз открыть рот. Я мог говорить царю прямо обо всем, что видел и думал, но всегда полагал, что лучше быть мягким и тактичным в своих высказываниях. Сейчас я осуждаю себя за свою трусость. Возможно, если бы я был тогда прямолинеен, то что-то бы изменил. Да, я подставлял себя под удар, и непременно подставил бы, но, с другой стороны, у меня был шанс помочь людям, и нужно было рисковать собой. Нужно было жертвовать. Сейчас я сижу в темнице и уже не в состоянии что-то сделать. Я сижу сейчас здесь и сидел бы, если бы высказывал свое мнение не боясь, но при этом пытался исправить положение народа. Итог один, но он был бы приятен, если бы я знал, что умирать буду за правду, а не за какое-то надуманное преступление, и тем более измену.
— Мы, люди, хорошо относимся только к тем, кто к нам относится лояльно. Такова наша сущность, что правда «глаза режет» и нужно быть человеком открытым и сильным, чтобы воспринимать критику.
Своей короткой репликой Николай Иванович словно подвел черту сказанному Василием Львовичем. Оба узника прекрасно понимали друг друга, словно были друзьями много лет. Им было легко и комфортно. Василий видел тягу к жизни Николая, хотя сам, уже давно устал от своей. Одно держало его — семья. Не было интереса к такой жизни, полной несправедливости и жестокости. Не мог он есть, зная, что совсем рядом бродит голод. Возможно, ему бы и хотелось наесться от пуза, но он не мог. Совесть была для него тем спасителем и убийцей, мешавшим жить, но в то же время спасавшим от духовного разложения.
— Знаешь, в детстве я много переживал, когда слышал о смерти детей, погибших вместе с родителями, — Василию было тяжело на душе, и ему хотелось продолжать выворачивать свою израненную душу наизнанку, пока не станет легче. Хотя станет ли, он не знал. — Я плакал по ночам оттого, что в груди ныли тоска и обида. Эти маленькие создания ни в чем не виноваты. Они не успели даже посмотреть мир! Мне было до боли жаль их. Мне было не столько жалко родителей, сколько их чад, которых они рожали, воспитывали, переживали, когда те болели, радовались их первым шажкам и первому слову. Но со временем к этой жалости прибавилось еще понимание. Мне было по-прежнему жаль детей, но я понимал, что выживи, они стали бы обречены на одиночество и сиротскую жизнь. Для многих они бы стали изгоями и «неприкасаемыми». И вновь здесь мои внутренние чувства рознятся с пониманием — жить в страдании или не жить вовсе. Не может быть жизни без страданий, ибо тогда в ней нет смысла, и превращается она в пустое времяпрепровождение. Понимание того, что каждому даются испытания за что-то, а не просто так, пронзает голову своей ясностью, но сердце неустанно болит, видя страдания детей. В своей жизни я встречал таких детей, я общался с ними, и у меня всегда болело за них сердце.
— Ты очень хороший человек, Василь. Если бы ты правил нашей Матушкой-Россией, страна бы поднялась с колен.
Василий Петрович исказился лицом, и лик его стал страшен. До этого момента он сидел, прислонившись к стене, но услышав Николая, подполз к нему и вцепился в его рваную рубаху, отчего Николаю стало не по себе.
— Ты меня не знаешь. Я не свят, я грешен! На моих руках кровь невинно убиенного. Я убил человека, который не сделал мне ничего плохого, а только из-за собственной гордыни. И хотя было это много лет назад, я до сих пор просыпаюсь по ночам, когда слышу это его отрывистое дыхание, которым дышит человек, пытаясь надышаться в последний раз своей жизни, и вижу взгляд испуганных глаз, смотрящих на меня в упор. Он знал, что я его убью, но мысленно молился до последнего — я в этом уверен. Я был в азарте, даже не в азарте, а с помутненным рассудком и даже не пытался сопротивляться этому бесовскому желанию убить. И когда моя рука, державшая нож у его горла, резким движением, словно сама по себе, резанула тонкую плоть, я понял, что натворил непоправимое, и то ощущение помутнения тут же улетучилось, словно и не было его. Это чувство непоправимого страшно, Коля, ты даже не представляешь насколько. Появившись единожды, оно будет душить тебя постоянно, и тебе от него не скрыться, — Василий в упор смотрел в глаза Николаю. Взгляд его стал не таким, как прежде. — Оно будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь: то в ночных кошмарах, то внезапными воспоминаниями, то ассоциативными образами. Ни один европейский философ не сможет рассудить и передать мое состояние в тот момент и сейчас, если не пройдет через это сам. Это необычное чувство, и к нему нельзя привыкнуть, — Василий Львович резко замолчал и, переведя взгляд в потолок темницы, словно вспоминая сладкий момент из жизни, продолжил. — Пережив его один раз, его хочется переживать снова и снова. Вновь и вновь хочется испытать это ощущение страха, идущее от твоей жертвы. Хочется вновь ощутить чью-то жизнь в своих руках. Но видит Господь, я ни разу не поддался на бесовские провокации. Я больше не убивал, — настроение Василия менялось резко, и теперь он уже говорил сдержанно и даже ласково. Он погладил рукой помятую рубаху Николая и отсел. — В действительности, это страшное чувство! Я сам не понимаю, как оно может находить на меня. Ведь я даже охоту не могу терпеть!
Бывал я на ней один раз. Красиво все в ней, спору нет, до самого последнего момента. Едут на конях, собаки бегут, лают. Атмосфера непередаваемая! Но стоит только дойти до того момента, как ружье на животное поднимешь и увидишь его на мушке, вот тут-то вся красота и пропадает, оставляя место чему-то жестокому. Ох уж, и не понимаю я эту охоту. Вышли с ружьем, расстреляли животных, которые не могут тебе ничем ответить, получили азарт и пошли. Ну, нельзя же так! Хочешь ты показать свою силу перед животным, ну, возьми нож и пойди на волка или на медведя. Вот это справедливо: сила на силу. А не так, как сейчас ходят на безобидных косуль, которые ничем ответить не могут. Засядут где-нибудь в засаде и ждут, когда она выйдет, или же на ружья загонят. А еще ехидничают, ружья начинают целовать, когда молоденькую косульку, нескольких месяцев от роду, подстрелят — мясо, мол, у неё свежее. Совести у таких людей нет, зато трусости предостаточно! Не чувствуют они природу, а её любить надо, ценить, а не бросаться ей как должным. И оттого-то и боятся природы, что не чувствуют, всем сердцем боятся они её силы, ведь знают, что сильнее, а умерщвляют её самые слабые звенья, исподтишка бьют по тому, что беззащитно, как во время войн враги нападают на женщин, детей и стариков своих противников. Трусость человеческая! Наша маленькая душонка хочет постоянного самоудовлетворения посредствам унижения других.
Ладно, приму я возмущения охотника, касаемые того, что мясо у подстреленных животных свежее рыночного да и надежнее, но тогда, коль уж хочется забрать частичку природы, так пусть он сначала что-то ей даст взамен, как-то компенсирует наносимый урон, чтобы потеря этой частички не стала для природы ощутима. Пусть зимой сена косулям и лосям положит, пусть солью посыпит, пусть зайцам овощей выложит, пусть поухаживает за ними, животными, пусть приложит силы к тому, чтобы развить поголовье его и дальнейшая охота не сказалась на вымирании видов. А-то сколько дивных видов животных навсегда исчезает с нашей планеты каждый год из-за человеческого фактора, точнее из-за его жадности, гордыни и самолюбования. Только после того, как охотник вложит свою силу, душу, частичку себя в выращивание животных, тогда и стрелять он их уже не захочет. Чувствовать будет, что на собственного ребенка оружие поднимает. И будет видеть дитя свое в прицеле. А ты видел глаза этой косули, когда она смотрит на тебя? Такие маленькие влажные глазки, а сколько в них желания жить, детского любопытства! Не понимаю, как у людей может рука подняться убить такое божество.
Я понимаю, мясо есть надо, но только если бы это была просто охота, а то ведь сейчас из этого праздник устраивают, развлечение, это превращается в спектакль, азарт охотников распирает, видите ли. Не желание есть, а азарт у них превыше всего. Брать на свою и без того грешную душу еще убийство — это личное дело каждого, но думать о дальнейшем развитии природы обязан каждый. То, что кажется нам таким далеким, не так далеко на самом деле, и уже наши внуки, дети наших детей, наша кровь, ощутят это на себе. Долг каждого из нас заключается, в первую очередь, в том, чтобы оставить после себя все в первозданном виде, в таком, как было, когда мы пришли. — Николай одобрительно покачал головой, — я почти с тобой согласен, только вот говорить, что у каждого есть свой долг, это не есть правильно на мой взгляд. По моему мнению, долг свойственен только высоконравственным и духовно развитым людям, а у всех остальных это только повод для самохвальства, а не тяжелая ноша.
Сколько прошло времени с момента их разговора, ни Василий, ни Николай не знали. Оно изменило прежнее течение и, казалось, шло по совершенно иным законам. Василий закрыл глаза и почувствовал, что его тянет ко сну. Хотелось перебороть его, чтобы не прерывалась эта интереснейшая беседа, но сон был сильнее. Создавалось впечатление, что он притаился и выжидал, набирая силу, чтобы сейчас в момент появиться и заключить в свои объятия узника.
Василий встал на колени, ощущая на себе внимательный взгляд Николая, и, отвернувшись от дверной решетки, начал читать молитву, сложив руки перед собой.
«Господи, молю тебя обо всех, которых я, грешный, опечалил, обидел или соблазнил словом, делом, помыслом, ведением и неведением. Господи, Боже, отпусти нам взаимные оскорбления…» — шептал он вполголоса.
Василий Львович молился за своих детей и детей Николая Ивановича, о которых печалился и волновался уже почти как о своих. Сам того не предполагая, погрузился он в глубь самого себя, чему поспособствовала читаемая молитва. Темно было там, и только мысль о здоровье и благополучии детей виднелась ярким серебристым светом.
«Господи, пусть дети будут здоровыми и счастливыми!» — пожелал он, и это было именно желание, шедшее от сердца, а не мыслительное действие.
…Что-то двинулось в этой внутренней темноте. Кто-то подал признаки существования. Желание Василия было принято Им. Он не услышал никакого ответа, а только ясное понимание, что его мольба была услышана, ярким пятном появилась в груди. Внутренне Василий Львович понял, что с детьми Николая и его собственной семьей все будет хорошо.
После этого ощущения связи с Богом Василию вдруг пришло в голову: «Ведь есть закон взаимозамещения. Если к кому то приходит, то от кого-то уходит, и уйдет, скорее всего, от меня, так как я просил…» Однако Василия это не испугало. Он был готов жертвовать всем ради счастья собственной семьи.
Василий лег на пол и положил под голову руки. Он надеялся немного вздремнуть, а потом вновь продолжить разговор с Николаем.
…Возвышается посреди поля огромное дерево. Да так велико оно, что кроной полнеба закрывает. А небо голубое. У дерева девушка молодая сидит с венчиком на голове и оберегами на платье. Светлые волосы в косу тугую сплетены. Сидит она под деревом и рукой по траве водит. Решил Василий ближе подойти: лицо девушки рассмотреть хочет. Чувствует, как нога его босая по зеленой мягкой траве ступает, да ярко чувствует. А девушка словно и не замечает его, свое дело делает. Необычно ярко Василий почувствовал, что сегодня праздник какой-то: не то Святки, не то Ивана Купала, не то Юрьев день, — и с чувством этим все ближе к девушке подходил. И когда осталось до неё не больше двухсот шагов, увидел, что дерево это огромное, да и сама девушка на перекрестке дорог сидит. Подняла девушка на него свои светлые глаза и руку вперед вытянула, чтобы остановился он и не подходил ближе. Василий послушался и встал как вкопанный. Но даже если бы и не послушался, все равно бы встал, как в землю врос: не мог идти дальше, не пускало его что-то.
Светловолосая девушка поднялась, не отводя от него глаз, и сняла крест, на шее висевший, скинула враз все обереги, распустила все узлы на одежде и пояс. Легкой рукой она скинула на землю венчик и, распустив косу, осталась простоволосой. Ничего не было на ней, кроме рубашки. Подняв с земли палочку, она очертила себя кругом, и, оставшись в нем, начала что-то шептать. Ни разу не отвела она взгляд от Василия, будто держала его им.
Недолго девушка шептала, и, когда глаза её закрылись, а руки развелись в стороны, воцарилась тишина. Да такая тишина, что ни листья не шуршали на дереве, птицы не пели и даже звуков насекомых не слышно было. Все оказалось подвластным ей. С минуту Василий стоял в этой тишине не в силах шевельнуться. Неожиданно по всей тишине, этому молчаливому пространству, кукушка одним куплетом своей песни отмерила оставшуюся жизнь. Куплет этот был неестественным от своей неполноты и незавершенности.
Девушка кивнула ему, и почувствовал Василий, что делать ему здесь больше нечего…
Проснулся Василий от звука открывавшейся двери и завершенности сна. Воскресив события прошлого и вспомнив знакомство с Николаем, Василий повернул голову вправо, туда, где находился новый знаковый, прежде чем он уснул. По всей видимости, Николай тоже задремал и проснулся только что, поскольку вид его был заспан и растерян, словно забыл, где находится и как здесь оказался.
— Выходи, Добролюбов, — скомандовал страж.
— Пожили мы свое, Коль, и довольно. Недолго нам осталось, — обратился Василий к сидевшему в углу Николаю. — Совсем неважно, сколько лет человек прожил в своей жизни. Важно то, как он прожил эту жизнь. Но не в том плане, как красиво он её прожил: сколько выпил, сколько потратил денег и сколько баб завалил в койку, а то, сколько хорошего он сделал для общества, научился ли Любить как Христос и как много понял об устройстве мира. Чувствуется мне, что оба мы прожили счастливую жизнь, познали её удары и научились ценить ласку.
— Ты замечательный человек, Василь. Бог даст, так еще встретимся, — сказал Николай, поднимаясь, чтобы проводить товарища.
Они крепко обнялись, и Василий Львович навсегда вышел из темницы, ставшей ему домом последний месяц.
Криков не было слышно в подвалах темницы, и в этой тишине шаги Василия были слышны отчетливо и обреченно. Он не знал точно, куда его ведут, но чувствовал, что ждать хорошего не стоит. Не было желания противиться. Он мог бы одним ударом зашибить этого стража, несмотря на скованные руки, и будь что будет, но не хотел. Внутри было пусто, и не свойственная прежде апатия охватила его.
Вскоре боярин увидел толпившихся у выхода узников, и страж подвел его к ним. Среди узников царило молчание, они смотрели друг на друга, стараясь сохранять спокойствие. Всем им было страшно, но ни один из них не показывал вида. Лязгнул тяжелый замок, скрипнула дверь, и яркий свет ударил по глазам. Все зажмурились и как один издали болезненный звук. Кто-то выругался. Не успев опомниться, Василий Львович ощутил забирающийся под рубаху холод и приятный запах свежести, от которой закружилась голова.
В спину начали толкать стражи, выгоняя узников на улицу, словно стадо.
На показательную казнь собралось много народа. Вся площадь была забита людьми, среди которых были люди, не верившие в виновность Василия Львовича, знавшие его преданность престолу и любовь к Родине. В самом центре площади, на высоком помосте, устрашающе возвышались топор, плаха, дыба, виселица.
Не показывая страха, Василий Львович вышел из крепости и вместе с остальными злооговоренными шел по мягкой после дождя земле. Легкий осенний дождик слетал с неба подобно снежинкам зимой. Эти маленькие частицы ощущались на коже, но не показывали своих признаков в редких лужицах. Расписанный красным когда-то белый кафтан, а сейчас пошарканный, почти не защищал Василия Львовича от прохлады, редкой для столь ранней осени.
Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Свежий воздух был приятен как никогда. Он открыл глаза и увидел над собой затянутое светло-серыми тучами небо, закрывшее собой всю Москву. Что-то внутри обидно кольнуло, и маленькая слезинка, не удержавшись, предательски скатилась по щеке. Как же теперь его любимая Настенька? Кто будет поднимать его маленьких дочурок Вареньку и Олюшку? Кто позаботится о них? Тоска скреблась в груди, желая криком вырваться наружу.
— Господи, защити женушку мою! Господи, спаси и сохрани дочерей моих! Боже, верую в силу и справедливость твою, — прошептал он и начал вслух читать молитву.
Его примеру последовали остальные. Молча шедшие и со страхом смотревшие на помост невинно осужденные люди читали «Отче наш». Каждый шептал молитву, но в образовавшейся на улице тишине, которую нарушало только бряцанье оков, она была слышна даже стоящим поодаль людям. Атмосфера стала пропитываться болью и трагизмом. Звон кандалов стих, когда толпа осужденных подошла к помосту. Василий осматривал толпу. Он очень хотел увидеть своих любимых, но в то же время боялся, что увидев их, не сдержится и расплачется. Осматривая лица людей, он заприметил знакомый черный платок. Это была Настя. Сердце захотело петь, но в последний момент сжалось, и стало невыносимо обидно. Боже, сколько он её не видел! Как же сильно она изменилась! Похудела! Тут и Варенька с Олюшкой рядом с ней стоят и, прижимаясь к матери, встают на носочки, чтобы увидеть отца. Как они по нему соскучились. Обида разрывала и сердце, и душу. Несмотря на то, что жизнь многократно била Василия, так тоскливо ему не было никогда. От этой душевной боли он едва не терял сознание, и ему казалось, что сейчас он вот-вот упадет на землю и будет корчиться от боли. Не думал Василий, что будет так тяжело. Лучше бы они не приходили или бы он их не заметил. Губы задрожали, и глаза больно кольнуло.
Сквозь тишину и боль донеслись шлепки копыт, и из толпы зрителей появился Иоанн IV Васильевич. В черной одежде, похожей на рясу священника, он двигался в сторону приговоренных. Одной рукой царь держал поводья коня, в другой было копье, грозно смотревшее вперед. Следом за ним появились опричники, одетые так-же в одежду черного цвета. С правой стороны их седел были приторочены головы собак. С презрением оглядывая толпу, они шли следом за царем.
С высот своих черных коней им было хорошо заметно волнение народа, стоявшего слева. Народ от кого-то шорохался и отправлял в чей-то адрес бранные слова. Тут толпа расступилась, и на дороге, по которой недавно шли узники, появился юродивый. Весь в грязных лохмотьях, башмаках на босу ногу, с перепачканными лицом и руками, «отмаливающий грехи народа», хаотично махал одной рукой и всячески пытался привлечь внимание царя.
— Ивашка! — крикнул юродивый царю, когда хмурое лицо повернулось в его сторону. — Ты лучше меня убей! Только их не трогай!
— Царь повернул коня на него, но неодобрительные выкрики из толпы: «Юродивого не трогай!» — заставили его изменить решение. Он развернулся и пустился прямо в толпу невинно осужденных.
Черный конь скакал в самую гущу стоявшей посреди площади толпы, неся перед собой рассекавшее воздух копье. Звон кандалов ожил вновь, и осужденные стали разбегаться. Кто как мог стали отдалять момент своей неизбежной смерти на некоторое время. Кандалы не давали свободы передвижения. Кто-то спотыкался и падал на влажную землю. Кто-то прыгал, расталкивая всех остальных, совсем забыв, что всех их ждет одна участь.
Василий Львович засеменил закованными в кандалы ногами, пробираясь сквозь двигавшийся на него поток людей, и прыжком нанизал себя на острие копья. Наконечник копья с жестокостью пробил живот боярина и вышел со спины. Когда Добролюбов прыгал на копьё, он не чувствовал ни страха, ни сомнения, но сейчас острая боль, пронзившая его тело, заставила забыть о предательстве Андрея Игнатьевича, об обидах, даже беспокойство за жену с дочерьми ушло на задний план и лишь смутные воспоминания больно пробивались сквозь резкие судороги. Это был осознанный жест гордости русского человека и его стойкости. Гордость и сила духа в Василии Львовиче Добролюбове была сильнее страха перед болью и смертью. Василий совмещал в себе все черты русского человека.
Еще несколько метров после удара протащил конь пробитого насквозь боярина, каждым своим прыжком причиняя нестерпимую боль. Василий Львович с трудом открыл глаза, жаждавшие расслабления и покоя. На фоне серого неба он увидел хмурое лицо с яркими, выразительными, какими-то звериными глазами Иоанна IV. Тот, сидя на своем скакуне, слегка склонился над ним, всматриваясь в убитого.br / Вытянутое лицо с орлиным носом, густыми бровями, высоким лбом выражало решительную злобу, но вот глаза.., Глаза Иоанна IV выражали звериную ярость и в тоже время небесную Любовь, непостижимую многим, но вручающую крест избранным.
Глаза убийцы и убиенного встретились, и непонятый Василием Львовичем разряд прошел между ними. Царь резким движением выдернул копье из живота боярина. Острое железо разрезало натянутый нитью позвоночник уже едва дышавшего, но еще живого Василия Петровича. Резкая острая боль и… тишина, покой, легкость, чувство дикой радости, и… И вновь обыденная для Энлиля роль наблюдателя со стороны за происходящими событиями. Энлиль завис в воздухе в нескольких метрах над своим телом. По непонятной причине его никуда не тянуло, он не видел экрана, не ощущал Игрока, все выглядело так, словно Игра для него еще не закончилась. Он приблизился к помосту и стал ждать.
Прыжок на копье был своего рода жестом самоубийства, и, как совершивший этот необдуманный поступок, Энлиль не мог идти дальше. Как никогда открывались перед ним врата повторной жизни в теле боярина Добролюбова. Вновь предстояло пережить ему прекрасную встречу с Анастасией Абрамовной, рождение дочек, похороны родителей, предательство друга. Энлиль висел в воздухе, ожидая дальнейшего развития событий. Он думал о своей прошедшей жизни, об этой удивительной стране — России, и очень жалел, что не был здесь раньше. Ныряя из страны в страну по принципу «где еще не был», он не знал, что в России с её многообразием жизни, народами, уживавшимися друг с другом, менталитетом людей, природой можно было рождаться снова и снова, не волнуясь об однообразии жизни. Только здесь уживалось то, что не могло уживаться в европейских странах. В России уживались одновременно злоба, ярость, ненависть, мнительность, огромная кровожадность с чистой Любовью, любовью к Богу, Христу, полной преданности Высшим силам, что выливалось в преданность царю, безграничной любовью к своей родине и огромным человеколюбием. В этой стране Энлиль мог набирать энергию Любви до предела.
Энлиль оторвался от своих мыслей и посмотрел на помост. Палач замахнулся топором, и голова одного из заключенных скатилась с плахи. Душа убиенного поднялась вверх и удивленно, ничего не понимая, начала озираться по сторонам. Затем её стало бросать из стороны в сторону, пока портал не открылся над помостом и душу туда не засосало. Портал втягивал все души, покинувшие свои тела, без исключения. И вот когда уже почти никого не осталось, Энлиль почувствовал, как его самого тянет к порталу. Судьбой была отведена ему Роль, заканчивавшаяся по сценарию именно здесь, на этом самом помосте, в этот момент земного времени вместе со многими другими актерами, игравшими Спектакль под названием Жизнь. Только потому, что здесь-то так скоро и должна была кончиться его жизнь, Энлиль не родился вновь в теле боярина, а продолжил свой путь.
***
Россия, это страна, где всегда можно было набрать наибольшее количество Бонусов Любви, так как в ней всегда нищенство и голод граничило с богатыми балами. Только в такой обстановке постоянного ужаса каждая твоя мысль и поступок, направленные в сторону Добра, Любви и сострадания, умножают Энергию Любви, Бонусы, многократно. В России за одну жизнь можно подняться на вершину потенциала Энергии и можно рухнуть с этой вершины, потеряв все. Именно поэтому Россия всегда отличалась своей материальной разрозненностью. Жизнь в России — эта самый сложный, но эффективный Урок Любви. Приближенные к правящей верхушке страны люди — все без исключения существа колоссального уровня энергии, на чью долю выпали тяжелые испытания властью и деньгами. Те, кто не справился, начинает создавать благоприятную обстановку для душевного развития народа посредствам унижения и демонстрации силы. Нельзя сказать, что они действуют плохо. Это плохо, только если смотреть изнутри Игры, но если посмотреть на это извне, то можно понять, что, создавая людям сложности, они создают им лестницу для внутреннего развития. Если бы они дали народу все, что ему нужно, они бы обрекли его на духовную деградацию, лишили бы внутренней борьбы и превратили в свиней. Находясь в Игре, многие политики считают народ быдлом, но снаружи это норма. Это лишь один из способов внутреннего развития — принудительный способ. Люди, заставляющие народ развиваться таким способом, сами теряют драгоценную Энергию.
Те, кто ступают мягче, придерживаясь мягкого развития, растут духовно сами, и помогают другим использовать принцип «Аминь». Есть и такие, кто дают своему народу всё, пытаясь стать хорошими в Игре, а вне Игры оказываются бесполезными, так как, дав людям всё, они обрекают их на бездумное существование и потакание собственным потребностям. Но и среди людей властных найдутся существа, стремящиеся жить внутренним миром, ведя себя и остальных к Свету. Эта борьба между знанием того, что «каждому свое» и душевными терзаниями, заставляет терять многое. Россия всегда была и остается страной для набирания бонусов Любви. Для этого необходимо осознать Единство нашего мира и полюбить его таким, как он есть. Только живущий в России маг представляет, насколько тяжело в ней развиваться, когда ты знаешь, что нужно научиться Любви, несмотря на всю несправедливость в обществе, нищету народа.
Физический мир хорош. Деньги и удовольствие — это прекрасно. Но подходить ко всему этому нужно с осознанием и пониманием и научиться все это использовать во благо себе, а не вставать самому в зависимость от своих желаний и жить только ради достижения физических удовольствий. Удивительный парадокс заключается в том, что когда человек начинает жить внутренним миром, он начинает видеть бесполезность многого из того, что ему хотелось раньше, и, добровольно отказываясь от этого, радуется.
Для человека важно духовное развиваться, а где он это будет делать, на свалке или среди высшего общества, уже не важно. Просто более духовно развитые сущности выбирают себе подостойнее роль в обществе, чтобы за счет своей высокой энергетики помогать другим людям, не отвлекаясь на такие мелочи жизни, как деньги. Хотя на деле многие об этом забывают по истечении некоторого времени с начала Акта.
