Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
Глава 8
Между строк
Взрослый мужчина, около шестидесяти лет, сидел за деревянным столом из массива тюльпанного дерева. Позади него стоял такой же шкаф темного цвета. Темные обои помогали углубиться в себя и способствовали размышлениям. Все полки шкафа были уставлены книгами, и уже по их авторам можно было понять, что это совсем не праздная литература, хотя среди них было достаточно и художественных произведений. Ящики письменного стола были наполнены исписанной бумагой, и на углу чистого стола, лишенном привычных кип книг и бумаг, лежала стопка из ровно сложенных исписанных с одной стороны листов. Это была новая рукопись, законченная этой ночью. Уже утром жена привела комнату в порядок, узнав, что рассказ закончен, и комнату можно проветрить и избавить от разбросанных по всему полу в комки смятых листов. В момент написания какого-то произведения все в комнате должно было лежать там, куда это положил мужчина, и категорически запрещалось что-то трогать, переставлять с привычного места, да и просто заходить в комнату, дабы не сбивать с мысли и не нарушать сложившуюся в комнате атмосферу. В такие моменты он был несносен и терпеть его было крайне тяжело. Постоянно с красными глазами, взъерошенный и уставший от головных болей, он был несдержан и раздражителен, совсем не такой, как в моменты собирания информации для рассказов.
Закрыв лицо руками, он сидел, облокотившись на стол, и тер ими глаза, настраиваясь на предстоящую работу. Еще две недели назад один из литературных журналов, по просьбе читателей, просил подготовить статью о его творчестве и поделиться способом написания. В тот момент он был занят работой над повестью, и заняться статьей не было времени и желания. А сейчас сроки поджимали, и уже вечером необходимо было отдать готовую статью редактору. Он не знал, что из этого получится, поскольку переутомленный ум всегда прыгал с одной темы на другую и в результате получался бред. Одно спасало, что, видя сложившуюся ситуацию и его состояние, жена решила помочь и выступить в качестве писаря, записывая ход мыслей под диктовку. Обложившись бумагой, женщина сидела за маленьким столиком в углу комнаты и ждала мужа, чтобы начать. Статья не получится длинной из-за усталости автора, а поэтому длительного потока сознания можно было не ждать. Она выжидательно смотрела на уставшего мужчину, сочувствуя и любя. Творчество было для мужа тем единственным мирком, куда был закрыт доступ всем без исключения и где даже ей не было места. Уход в этот мир сопровождался отрешением, молчанием и незамечанием ничего вокруг. В молодости этот недостаток внимания больно обижал её, но со временем она поняла, что происходит так не оттого, что он не любит её, и свыклась.
На улице был день, но серые тучи заслонили небо, нагнав легкую приятную тоску. Мужчина откинулся на спинку стула, не открывая глаз, и хотел было уже потянуться, но передумал, дабы не сбить внутренний настрой, который постепенно начал принимать творческие очертания, и готовился к тому, чтобы выплеснуться потоком чувств и мыслей, облаченных в слова. Несколько капель косого дождя ударились об оконное стекло и растеклись по нему, оставив пунктирные линии. Мужчина положил руки ладонями вниз на зеленое сукно и взглянул на жену, давая понять, что начинает.
— Думаю, что нет смысла начинать рассказ, с чего началось мое творчество. Скажу лишь, что было это очень давно, но еще дольше копилось во мне желание взять бумагу и написать что-то, идущее из глубины души, под веянием эмоций, оставленных жизненными ситуациями. Несколько лет я глушил в себе позывы из опасения быть неправильно понятым и собственными мыслями о бесполезности этого занятия. Порой чувствовалось, как что-то внутри меня бурлит и хочет выплеснуться словами на бумагу, но не то от нехватки словесного запаса, не то от отсутствия мостика между ощущениями и их изложением на бумаге я не мог этого сделать, словно какой-то блок стоял в груди, отгораживавший внутренние позывы от их исполнения. И только сев однажды и начав записывать на бумаге бурлящие внутри чувства, лишенные слов и конкретных образов, все постепенно стало складываться, и очень скоро блок был сломлен, и хлынул неиссякаемый поток мыслей, изложенный как в прозе, так и стихах, от которого я едва не захлебнулся. Не хватило мне тогда опыта или просто ума зафиксировать их все на бумаге, и проскочили они мимо, оставшись в памяти лишь размытыми образами и фрагментами. А сколько в них тогда было интересного и неизвестного мне прежде! Это невосполнимая для меня потеря и урок.
С тех пор мысли стали возникать в моей голове самыми разными способами и порой в самое неподходящее время: то в тот момент, когда мне надо срочно уходить из дома, то во время принятия душа, то перед самым сном, когда слипаются глаза и сил совсем нет. Если говорить не о спонтанных озарениях или вдохновениях, а, в моем понимании, между ними существует разница, а о тех моментах, когда я целенаправленно начинаю писать, то тут я делаю следующее: я сажусь в кресло или на стул, расслабляюсь и в своем воображении рисую главных героев в ситуации, которую мне нужно описать. Как правило, я так поступаю, когда у меня в произведении есть определенный фрагмент и мне необходимо изложить его подробнее. В этот момент что-то внутри меня щелкает, и герои начинают шевелиться, место, в котором они находятся, наполняется интерьером, герои начинают жить собственной жизнью, оставив мне лишь роль писаря, фиксирующего происходящее. Они могут начать говорить на темы, которые я и не собирался раскрывать в произведении, они принимаются совершать действия, которые не были запланированы мной прежде, порой полностью перекраивая весь рассказ. События становятся самопроизвольными, но в моем воображении. Иногда я вмешиваюсь в них и направляю в нужное русло, но это происходит крайне редко, поскольку я считаю, что всё, идущее из подсознания, намного важнее, чем придуманное и запланированное. Даже если сразу и не понимаю значения идущего из глубин подсознания, я особенно тщательно конспектирую это, стараясь не упустить ни одного ощущения или слова, осознавая, что не понимаю я информацию в силу своего незнания, а не от того, что информация мне не нужна. Такое случается крайне редко, чаще я понимаю значение пришедшего, но, как оказывается по истечении времени, не до конца. Для того чтобы прочувствовать ситуацию, которую ты не видишь глазами, а она развивается внутри тебя, в твоем воображении, необходимо абстрагироваться от внешнего мира, углубившись в себя. То, что внутри, так же объемно, как и то, что снаружи.
По сути, большинство моих произведений — это «поток сознания». У меня вообще крайне туго с фантазией. Все мои произведения состоят из описанных с натуры событий и вдохновений. Я пишу то, что идет в голову, и очень часто получается некая сумбурность, понятная только мне. Это можно сравнить с абстракционизмом или дадаизмом; в живописи. Особенно эти ощущения учащаются под воздействием музыки. Когда я её включаю, на меня накатываются эмоции и я лучше начинаю чувствовать внутренние ощущения и поступки героев. Для меня музыка — это инструмент, ударяющий по ноткам души моей и вызывающий целые гаммы мыслей, чувств, эмоций, соединенных воедино, для передачи которых слова — слишком плоский и несовершенный материал. Хотя, я не покривлю душой, сказав, что в каждой моей работе есть моменты, с трудом высосанные из пальца, и, как правило, это далеко не самые удачные фрагменты произведения.
Прежде я упоминал о личных ощущениях различия между озарением и вдохновением, и сейчас хотелось бы вернуться к ним и в двух словах рассказать об этом отличии. Исходя из моих ощущений (и я еще раз подчеркиваю, что это только мои, сугубо личные ощущения, как я их чувствую, и кто-то другой, возможно, чувствует их иначе), озарение — это когда что-то одной мыслью или образом влетает в голову и тебе уже самостоятельно приходится расписывать её или его на бумаге, удерживая в себе и воспроизводя всю информацию, заключенную в этом послании. А вдохновение — это поток информации, опять же как мысленной, так и образной, но идущий из глубин твоей собственной души. Поначалу случалось, и я об этом очень сожалел, что не мог записать все эти вдохновения и озарения за неимением под рукой листа бумаги и ручки. Поэтому взял за правило всегда носить с собой блокнот и ручку. Порой выглядит очень странно, когда человек, до этого момента спокойно шедший по улице, резко останавливается и начинает быстро делать записи в своем блокноте, а иногда и у себя на руке.
Мужчина закрыл глаза и средним пальцем правой руки потер между бровями. Внутри головы, на несколько сантиметров глубже того места, что-то болело и мешало потоку мыслей. Интенсивно растерев, он провел ладонью по лбу вверх, отчего седые волосы приняли взъерошенный вид, и поднялся со стула. Он уже не помнил, на чем именно остановился, и, пройдя несколько шагов, пытаясь все таки восстановить связь с прежде сказанным, начал развивать новую мысль.
— Я стараюсь наполнить свои произведения символами, поскольку символ — это универсальный и безвременной язык. В нем, конечно, есть множество нестыковок, например, в религиозных символах, но это уже дело больше политическое, культурное и историческое, чем литературное. Есть общие понятия, как древо жизни, но есть и кардинально отличительные черты одних и тех же символов, совершенно противоположные, такие, как гексаграмма, шестиконечная звезда, часто ассоциирующаяся со звездой Давида. Эта фигура составлена из двух полярных треугольников, наложенных один на другой. Треугольник, обращенный вверх, символизирует небо, духовный мир, закон духа и мужское начало, а треугольник, направленный вниз, символ земли, мир материи, закон материи и женское начало. Наложенные друг на друга, они в конечном итоге являются символом человека, объединяющим в себе два мира, как духовный, так и материальный, и совершенного брака, связывающего мужчину и женщину. Точно такой же символ есть и в христианстве, но обозначает он уже совершенно иное, а именно: борьбу сатаны с Богом. Треугольник с вершиной вверх — символ Бога, а с вершиной вниз — сатаны, соответственно наложенные одна на другую, является символом богоборчества дьявола. И таких примеров множество. Разнообразие символов столь велико, что можно всю жизнь посвятить только их изучению. Именно символ является наиболее простым способом отображения слова, мысли-предложения. Предложения пишутся из слов, слова из букв. Это занимает массу драгоценного времени. Эх, — и писатель, тяжело вздохнув, посмотрел в окно, — изобрели бы прибор, способный одним символом фиксировать все мысли, эмоции человека, который хочет их донести до другого. Я бы смог четко передавать смысл своих книг, а то письмом невозможно передать всей гаммы чувств. А так, человек бы посмотрел, или настроился на созданный мной символ, и понял все, что я хотел сказать, в мельчайших подробностях испытав на себе эмоции и атмосферу события, не затратив при этом много времени. Это было бы здорово!
Посредствам символов можно даже исцелять и разрушать, накладывая их на объект воздействия. Весь наш мир — это энергия, а энергия — это волны. Следовательно, наш мир имеет волновую структуру, устройство. Каждый символ — это волна, воздействующая на окружающее его пространство. Мы, люди, даже не осознаем их воздействие. Мы можем почувствовать лишь их результат: хорошее настроение, подъем жизненных сил, болезни и все остальное. Мы подвержены воздействию волн постоянно, каждое мгновение жизни.
При помощи символов в произведение можно заложить совершенно противоположный смысловой текст, чем тот, что видим на первый взгляд, а можно при помощи символов создать своего рода энергетический, не видимый непосвященному двойник произведения. Во втором случае символы будут отражать и показывать чувства героев и ситуации, о которых не говорится прямо, а также намекать на дальнейшее развитие сценария. Как бы то ни было, сейчас, когда я говорю о значении символов для меня и моем использовании их в творчестве, я не в силах передать всей информационной картины, стоящей перед моими глазами. Картина, стоящая перед моим взором, многомерна и столь глубока, что я могу только произвести её в творчестве, но не передать словами.
Мне очень хочется, чтобы люди понимали хотя бы большую часть написанного мной, поскольку понять все, что я пишу, нереально. По той причине, что я сам многое не понимаю. Порой бывает, изолируешься от всех, закроешься в комнате, обложишься десятками книг по символам и начинаешь «шифровать» свои мысли. Как правило, такие «сплошные шифровки» появляются в рассказе в виде сна или видения, и практически каждое слово в таком фрагменте имеет свое сакральное значение, и, только совместив их вместе, наложив одно на другое, появляется определенный мини-образ, мини-значение или мини-сюжет, который я захотел вложить в рассказ дополнительно. Когда я «шифрую», я знаю абсолютно все о том, что делаю, что скрывается за каждым словом и действием, но спустя время, когда перехожу к следующему этапу, я уже не могу вспомнить во всех деталях сложенный самим же собой ребус. И лишь только осознание того, что на момент написания этот фрагмент не являлся бредом или помешательством, я включаю его в конечный вариант произведения.
Также существует огромное множество словесных несостыковок, связанных с истолкованием иностранных слов. Эти несостыковки могут приводить к самым серьезным последствиям, если не сказать страшным. Каждый из нас знает, кто такой демон. Для нас это нечто нехорошее, страшное, это антипод Бога, или как минимум Иисуса. Хотя в реалии слово «демон» в переводе с греческого означает «дух». Дух — это существо тонкого мира, которое может быть добрым или злым. Каждый из нас в определенный момент времени станет духом, соответственно каждого из нас можно назвать демоном. Как видите, в греческом языке это был один смысл, сейчас, под влиянием множества факторов в русском языке, он другой. Таким же образом можно истолковать множество слов, но раз уж мы заговорили о демонах и им подобных, давайте вспомним значение слова «черт». «Черт» — значит, рогатый, и только. Есть даже древнегреческое имя Карнелий, тоже имеющее значение «рогатый».
Для того чтобы писать о чем то, в этом нужно разбираться. Я не буду писать и никогда не писал в своих произведениях об устройстве динамического насоса, потому что не знаю, как он работает. Не буду писать о люминарном режиме движения жидкостей, буфуркации и фимозе головного мозга, так как в этом не разбираюсь. Не расскажу о кавитационном запасе, поскольку мне это не интересно и я не компетентен в этом вопросе. Но я всегда писал о том, что знаю; что проверено на практике; свидетелем чего был сам или люди, которым у меня нет оснований не доверять; что пришло ко мне внезапным озарением и озарением в результате длительных мыслительных процессов.
В мире существуют вещи, о которых можно писать бесконечно из-за их безграничности, и, даже когда весь словарный запас иссякнет, в душе останется масса недосказанного и не в полной мере прочувствованного. В первую очередь, к таким безграничным темам нужно отнести природу. О ней можно писать бесконечно и безустанно. Особенно, если находишь в лесу, на озере, в горах и никто тебя не отвлекает от любования ею. Когда ты чувствуешь каждую её частицу в отдельности: цветок, дерево, озеро, гору, — так и всю её вместе одним глубоким, бескрайним и в то же время заключенным в себе ощущением многообразия.
Многим людям свойственно считать, что все окружающее их: картины, музыкальные композиции, художественные произведения, архитектура, — это все результат чьих-то удач. В чем то многие из них правы, но совершенно не правы те, кто под словом «удача» подразумевает счастливое стечение обстоятельств. В моем понимании, удача — это положительный результат упорного мыслительно-вдохновительного процесса, связанного с объединением материала, полученного через озарение, вдохновение, анализ печатного материала и объединение всего этого воедино.
Если человек хочет чего-то добиться, необходимо пожертвовать многим, прижав задницу к стулу, и трудиться, трудиться, трудиться. Кто-то скажет: «Гениальность и способность — вот залог успеха». Но нет. Работы должно быть в четыре раза больше гениальности. Чем выше гениальность, тем больше проделанной работы, тем прекраснее результат. А самое главное: если Вам дана гениальность, то не просто так, и Вам нужно использовать весь свой запас, раскрыть весь резерв своей гениальности, жертвуя собой ради других. Для мудрого человека гениальность — это груз, а не повод для самолюбования и тщеславия.
Я не могу назвать себя гением, поскольку гению характерны черты, не свойственные мне, и в отличие от них я лишь рупор, в который вещают невидимые уста. В то время как гений волен выбирать, когда открывать в себе поток мысли, а когда закрывать. Вся жизнь гениев состоит из вдохновений и наполнена озарениями, а ко мне они приходят в самые глупые моменты жизни и являются лишь редкими искорками на горизонте скучных будничных дней.
Я часто слышу вопросы: «Вы не хотите писать еще больше? Не хотели бы Вы жить в уединении и посвящать себя только книгам и статьям?» Сейчас я отвечу на них. Надеюсь, мне удастся доходчиво изложить мои эмоции и мысли по этому поводу. Мне очень бы хотелось жить в уединении, вставая под пение птиц, ощущая, что спать больше невмоготу, ощущать легкость и беспечность, но я не могу. Я ненавижу дикий ритм, когда надо рано вставать и бежать на работу. Находясь на работе, делать много дел, зачастую рутинных, а после работы совершать пробежку в парке, и в промежутках между всем этим что-то сочинять, записывая это на клочках бумаги, и, только вернувшись домой поздно вечером, запершись в комнате, начинать собирать все написанное за день в кучу. В процессе этого рождается еще цепь мыслей, которые я не успеваю записывать, и она длится до трех, а то и четырех часов ночи. Все еще чувствуя порывы, я иду спать, чтобы проснуться через четыре часа и опять начать скакать в ритмичной пляске. Я ненавижу этот ритм, но, только находясь в нем, могу творить. Все мои начинания, я имею в виду вдохновения и озарения, были подобны искре, быстро зажигались, но едва я останавливался в их переносе на бумагу или отвлекался, они гасли. Разжечь их вновь было невозможно. Именно поэтому, ощутив внутри себя искру или позыв, приходилось работать на износ, до потери сознания, зная, что возродить момент этих ощущений будет невозможно.
Я пробовал на неделю оставаться дома в одиночестве и посвящал все время книгам, но большую часть времени я вообще проводил лежа на диване и не мог заставить себя сесть за стол, словно невидимые силы не позволяли мне этого сделать, отводя внимание. А когда садился, то не мог написать ничего стоящего. За это время не было ни одного даже намека на вдохновение. Более того, мое уединение вызывало только непонимание со стороны родных. Словно какая-то сила заставляла меня понять, что мой выбор невелик: или «пахать», или ничего, — третьего не дано.
Ничего из своего дня я не могу выкинуть. На работу ходить надо, чтобы был стабильный заработок, на который я могу рассчитывать. Литература, это само собой. Да и физические нагрузки никуда не выбросить, без них никак нельзя. Ведь они дают здоровье, а от нашего физического здоровья напрямую зависит и душевное состояние.
Когда мне становилось тяжело писать или не было желания, я твердил себе: «Не жалей себя(!)», — и продолжал писать. Сам процесс написания был, и я должен признаться, что остаётся и по сей день, подобен наркотикам: писать тяжело, а не писать невозможно. Бывали периоды, когда я не мог спать. Мой мозг был так загружен, что продолжал работать даже ночью, посылая ассорти несвязанных между собой образов. Проснувшись поутру, я несколько раз пытался бросить это неблагодарное занятие, но скоро понимал, что сам процесс написания сравним для меня с воздухом. Я дышал, жил, чувствовал себя полноценным человеком только тогда, когда писал. Тогда, после грустного осознания невозможности отказа от письма, я осознавал, что коль уж взял крест, то нести его следует молча. Я был подобен теленку, которого тащат против его воли неизвестно куда, и он, немного поупиравшись, сдавался, осознав свою беспомощность.
Мне есть о чем еще писать, есть много набросков. И когда бессонные ночи сменяются спокойствием и я начинаю смотреть на всю ситуацию со стороны и видеть, как много еще предстоит сделать, меня охватывает ужас, и я начинаю осознавать, что не нужно мне давать больше времени на реализацию всех моих задумок. Лучше бы забрали у меня время сна, пришедшего во времена спокойствия. Сон — это страшная вещь, пожирающая тебя и забирающая самое ценное — жизнь. Если бы можно было кому-нибудь обменять желание спать хоть на какую-то безделушку, я бы непременно это сделал, лишь бы избавить себя от этого бесполезного занятия.
В определенный период моей жизни передо мной встала очень серьезная задача: полюбить свою работу. А работой в тот момент для меня было все: начиная от работы, на которую я ходил ежедневно, работая на другого человека, до написания рассказов во время редких путешествий. Да я даже к рассказам относился как к работе оттого, что занимался этим каждый день, стараясь поскорее донести их до читателя. Я очень уставал от всего этого. Усталость была дикая, я спал по четыре часа в сутки, учитывая, что для полноценного восстановления моему организму необходимо было восемь часов. И вот в какой-то момент я понял, что нужно учиться любить свою работу, какая бы она ни была, а иначе она вгонит меня в могилу прежде, чем я издам следующий сборник рассказов. Я относился к работе согласно стереотипу, который был мне навязан обществом, то есть, для меня слово «работа» образовывалось от корня «раб», а не от корня «Ра», что с египетского языка означает солнце. Работа не приносила мне удовольствия. Удовольствие приносил только результат, но не сам процесс. И это надо было менять.
Я уже не вспомню во всех подробностях, как это делал, но потребовалось много времени, прежде чем я научился любить сам процесс любого действия, а не результат. На какое-то время мне показалось, что я достиг в этом успеха, и жить стало в радость, но со временем почувствовал, что процесс написания вновь становится труден. Правильнее будет сказать, не сам процесс целиком, а лишь его заключительная стадия соединения информации воедино, и заполнение пустот путем «высасывания из пальца» необходимых описаний.
Именно тогда я полюбил писать короткие рассказы. Я не очень люблю писать большие произведения по той причине, что я ценю своё время и время других людей, которые будут читать их. Если рассказ короткий, то тем самым его можно укомплектовать какими-то интересными фразами, символами, а самое главное, в нем можно емко изложить Знание или в него можно ёмко заложить Знание. По сути, это получится выжимка, которая будет давать возможность для размышления. Это не то, когда человек прочитал и узнал. В целом он поймет картину, но для более глубокого понимания ему придется постараться, приложить какие-то усилия и развернуть эту выжимку, поняв, где писатель что-то не договорил, позволяя читателю самостоятельно закончить мысль и после узнать что-то большее. Если рассказ небольшой, то человек может позволить прочесть его не один раз, а два, три, для лучшего усвоения, поскольку написанное далеко не всегда можно понять с первого раза. Ведь любая информация слоями укладывается в голове, и то, что прошло мимо внимания в первый раз, ляжет во второй. Я всегда считал, что «все гениальное кратко, но далеко не все краткое — гениально». Это мой принцип в литературе, и я всегда стараюсь его придерживаться, не внося в произведение много воды, убирая все лишнее, и если даже само по себе произведение в конечном итоге получается объемным, то это оттого, что в нем сказано о многом, а не много о чем-то одном.
Свою энергетику несет не только само слово, каким мы его видим, состоящим из слогов и букв, но в большей степени его эмоциональная заряженность, то, что человек ощущает в момент его произнесения. Именно эту заряженность чувствует читатель, поскольку произведение начинает нести в себе энергетику автора. Текст сам по себе может быть прост, но его эмоциональная заряженность автором будет велика, и такие произведения оседают в душах читателей надолго, оставляя в них след. Чем ярче писатель чувствовал, видел в момент написания, тем больше он передаст читателю. За короткий промежуток времени можно восстановить из озарения и описать на бумаге полностью все чувства и мысли, посетившие меня. Такой рассказ становится эмоционально заряженным и несет в себе определенную силу.
Мне известно, что в поисках новых ощущений, или их еще называют музой, многим поэтам свойственно влюбляться, или что-то подобное. Они это делают для того, чтобы получить новые ощущения, новые эмоции. А эмоции — это вибрация, как и все остальное. Я, конечно, не могу загадывать, возможно, мне и самому когда-то захочется влюбиться, чтобы испытать что-то забытое, но на данный момент мне удается улавливать тонкую энергию любой ситуации, тем более если оказываешься в новом для себя месте. Вот стоишь ты поздней осенью на берегу озера, от берега ведет понтон, возле берега трутся друг об друга льдинки. Озеро еще не покрыто льдом, а только тысячи маленьких льдинок трутся, приятно шурша. Другой человек пройдет мимо и даже не заметит. А мне нравится это ощущение, нравится этот ледяной шуршащий звук. И под веяньем этих самых ощущений происходит толчок для какого никакого, но вдохновения. И такие вещи сплошь и рядом. Увидишь в лесу дерево необычной формы — вот рождается отрывок. Увидишь на голубом небе одиноко плывущее облачко — вот и еще один фрагмент. Идешь зимой по лесу, все деревья вдоль дороги покрыты инеем — вот еще один фрагмент, но он будет более объемным, поскольку увиденного хватит не только на то, чтобы описать, но и наложить какие то события, которые могут происходить здесь. А уж старые дома, сколько они несут в себе энергии, которую ты пишешь. Это непередаваемо! Все в нашем мире стоит того, чтобы это описать. Все стоит того, чтобы быть запечатленным. Каждый момент жизни и истории неповторим и достоин быть увековеченным, хотя бы в рукописях. Но как коротка одна жизнь, чтобы все увидеть и познать! Главное, научиться видеть такие моменты во всем, а не пытаться специально влюбиться или лететь за тридевять земель в поисках вдохновения и красоты. Хотя, должен признаться, мне самому свойственно мечтать, чтобы уехать в какую-нибудь африканскую страну или Мексику, но только затем, чтобы увидеть своими глазами тамошние красоты и испытать на себе еще и тамошние энергии вдобавок к тем, что испытываю на родине. Но хочу я одного, а реализуется все по-иному.
