Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
Долго Раймунду просидел, забившись на дно лодки, а когда набрался смелости и выглянул, то уже ничего не напоминало о трагедии. Вода была чистая и прозрачная, как в тот час, когда он с отцом и братом приплыли на еженедельную рыбалку. Не было видно и их.
Это был последний день, когда он видел своего отца и брата. С того момента он стал единственным кормильцем своей семьи, в которой болела мама, а сестренке было всего четыре года. Чтобы прокормить их, ему приходилось воровать, а когда подрос, начал убивать акул за деньги. Со временем охота на акул стала его промыслом. Поначалу это доставляло удовольствие. Убивая очередную рыбу, он чувствовал своё превосходство и испытывал удовлетворение от мысли, что мстит за смерть близких. Только потом Раймунду понял, что акулы не виноваты. Виновата природа, сделавшая их такими. Для того, чтобы это осознать, он потратил больше десяти лет своей жизни. Сидя на палубе, когда остальные смотрели на морское чудовище, вселявшее в сердце каждого страх, стоило лишь только оказаться с ним рядом, Раймунду понял, что десять лет выброшены из жизни из-за страха перед акулами. Начиная копаться в себе, он понял причину, двигавшую им совершать убийства. Это был страх за своих близких, за сестру и мать, которые могли стать очередной жертвой нападения, и подсознательно стремился защитить их.
Для Фаушту, зачарованно смотревшего в воду, отношение к акулам были противоречиво и загадочно. Ужасающей внешности рыба лениво плыла рядом с судном, но, почувствовав брошенный одним из матросов с борта какой-нибудь мусор, совершала резкий переход от безмятежности к стремительной атаке. Непредсказуемость — одна из страшнейших её черт. Ненависть и страх, любопытство и благоговейный трепет смешались в сердце Фаушту противоречивостью.
— Помню, мы были как-то раз на востоке африканского побережья и своими глазами видели, как такой твари принесли в жертву ребенка. Ужас, что акула с ним сделали, — начал свой рассказ Тобиаш, и команда стала жадно вслушиваться в его слова. — Подобные жертвоприношения совершают по всему миру, лишь с небольшими изменениями. На Соломоновых островах Мала стоят специальные круглые жертвенники из коралловых глыб. На этих жертвенниках душили избранных для церемонии взрослых и детей, а затем через сквозное отверстие в центре алтаря сбрасывали в кишащую акулами воду.
— Вы сами это видели? — вытаращив глаза, спросил Теофилу.
— Я не был на Соломоновых островах, поэтому не видел, но мне это рассказал один моряк, и я ему верю. Зато я был на острове Фиджи и могу подтвердить, что там акулам поклоняются с незапамятных времен, возведя в пантеон богов. Островитяне уверены, что души умерших перевоплощаются в этих рыб.
Каждого из стоявшего на борту члена команды пугали это белобрюхие хищники. Великое множество рассказов о нашедших смерть в челюстях акул пловцов, потерпевших кораблекрушение, пропавших без вести рыбаков и воинов, были знакомы с самого детства и укоренились в сердцах нескрываемым страхом. Эти рыбы вызывают панический страх в каждом, оказавшемся в море.
Рассказы Тобиаша растянулись на несколько часов и привлекли всех членов команды. Только Пашкуал, Нештор и Петрониу остались на своих местах, продолжая выполнять ответственную работу, но и они старались услышать хотя бы краем уха повествования старого морского волка.
Петрониу придерживал натянувшийся от ветра парус и не мог отвести взгляд от воды. Море было у него в крови. Все слилось в одно: и корабль, подгоняемый легким дуновением ветерка, и вода, по которому он скользит, и сам легкий теплый ветерок. Одно без другого не могло существовать, и все элементы прекрасно дополняли друг друга, как детали одного механизма. У Петрониу создалось кратковременное впечатление, что и он сам стал неотъемлемой частью машины. Он управлял парусом, выставляя тем самым верный курс. Без него ветер, вода, да и сам корабль, были совершенно бесполезным явлением, а движение вперед не имело бы конечной пункта, а соответственно и цели без его управления.
Управление парусом в подобную погоду вызывало скуку и тянуло в сон. Море было не море без своих железных волн, бивших о борта корабля и бросавших судно как щепку. Самые прекрасные моменты жизни, заставлявшие ценить её и видеть все красоты, случаются только в моменты опасности, когда человек понимает, что, быть может, это его последние секунды и жить остается совсем немного, и вот тогда он пытается испить всю чашу жизни до дна. Непередаваемые ощущения переживает каждый человек, на себе испытавший свинцовые волны, с шумом мчащиеся на каменную стену, неся лодку с пассажирами, и яростно откатывающимися обратно в море, сопровождаясь шквальными порывами ветра. Непроизвольно начинаешь представлять, как тяжелые волны размажут тебя по камням и уйдут обратно, даже не заметив, унеся с собой дорогую тебе жизнь. В такие моменты включается весь нераскрытый прежде потенциал человека, появляется жажда жизни и понимание её ценности. В таком состоянии и свершаются многие героические поступки, о которых потом слагают легенды, а, испытавшие на себе дыхания смерти, люди, вышедшие из испытания с высоко поднятой головой, начинают стремительно развиваться, чувствуя в себе неиссякаемый источник энергии.
Скоро рассказы Тобиаша подошли к концу. Фаушту и Фернанду активно принялись драить палубу, успевая при этом пререкаться. Их взаимоотношения были, как и многих других братьев, весьма интересны и предсказуемы. Когда они были вместе, то не могли ужиться, но находиться друг без друга они тоже не могли. Бывало, случиться с одним из братьев какая-то беда, так второй, забывая обо всем, прибегал к нему на помощь. Каждого из них поодиночке никто никогда не боялся, но когда они были вместе, то превращались в грозного противника. Родители бранились на них, что они живут не дружно и нескладно и как вообще такие люди могут быть братьями, но они видели их только в стенах дома, а не за его пределами. Для остальных же они, наоборот, были образцом братской любви и верности. То же самое можно сказать и про их сестер. Братья никогда не давали их в обиду, и даже ребята постарше никогда на них не задирались, поскольку знали, что придет расплата в виде «ФФ», как они называли Фаушту и Фернанду.
Братьям не нравилось это скучное монотонное занятие — драить палубу. Им хотелось встать у паруса, как это делал Петрониу, но в силу того, что это было их первое плавание, приходилось довольствоваться малым. Мальчики стояли, пререкаясь до тех пор, пока не нашли общую тему для обсуждения. Эта тема их не пугала, поскольку была далека и незнакома.
— Интересно, а что значит череп и кости на пиратском флаге? — спросил Фернанду.
— Это надо вон у бывалых спросить, — ответил Фаушту и кивнул головой в сторону Тобиаша, совершенно не замечая, как позади него в этот момент проходил Нештор.
— Можешь у других бывалых поинтересоваться, если тебе это так интересно, — с издевкой спросил он из-за спины.
Фаушту вздрогнул, не ожидая, что кто-то его услышит, и сейчас чувствовал себя неуютно. Видя, как мальчик замялся, Нештор встал у борта и начал пристально смотреть на него. Фаушту чувствовал себя неловко, и этот взгляд опытного морского волка стыдил его. И хотя сам же Нештор хотел улыбаться, взглядом он намеренно вводил юношу в неприятные ощущения. Ему было смешно видеть, как мальчик краснеет совершено понапрасну.
— Ни кто не знает, что значит символ пиратского флага на самом деле, — сказал Нештор.
— Кто-то говорит, что этот знак демонстрирует всеобщее равенство после смерти. Что всех без исключения: и королей и бедняков, — ждет одно и то же. Что, мол, всех нас будут жрать черви. А может быть, эмблема просто использована для устрашения и не несет в себе никакого символизма, для того чтобы показать независимость от других в виде черного цвета и пугающее предупреждение для других в виде черепа и костей.
— И много пиратских кораблей бороздит воды? — спросил Фернанду.
— Достаточно. Но далеко не все их попытки оканчиваются успехом. Мы можем дать им отпор, тем более что мы лучше вооружены и нам свойственна дисциплина.
Братья кивнули и услышали, как за их спиной начались какие-то приготовления.
Все матросы собрались в круг, обступив Тобиаша. Временами можно было предположить, что он прирожденный рассказчик, а иногда он начинал что-то говорить, и этот рассказ был нуден и неинтересен, несмотря на закрученные события. Стиль изложения был скучен и посредственен. Во времена удачных историй старый моряк вновь погружался в прожитое и описывал все так, словно в этот момент находился больше в том времени, нежели в настоящем.
— Плыли мы однажды в…, — и Тобиаш схватился за голову, пытаясь вспомнить название конечного пункта. — Ну, да ладно, — решил он, — в общем мы куда-то плыли.
Обступившие матросы дружно рассмеялись.
— Ну, что вы смеётесь? Я еще не дошел до самого интересного. Хватит, — сказал он. — Вот, значит, и увидели мы землю. Запасы нашей воды давно иссякли, и решено было высадиться на берегу. Причалили на двух лодках к берегу, а там племя дикарей. Мы чуть в штаны не наделали! Они с копьями, луками, все в листьях и раскраске, а у нас ножи только. Оружие посерьезнее, как назло, на корабле забыли. Идут они на нас, а мы стоим, как истуканы, и не знаем, что делать. Напасть на них первыми, так они нас в два счета заколют — их больше; а плыть обратно на корабль, — времени уже нет — они нас стрелами с расстояния обстреляют. Ну, мы переглянулись и с общего молчаливого одобрения решили напасть. Тут они, ни с того ни с сего побросали свои копья и подошли к нам, но не доходя немного остановились, пропустив вперед своего вождя.
Вождь оказался худой и очень высокий, даже в сравнении с нами. Голова его была украшена короной из перьев, а на поясе висела юбка из пальмовых листьев. Он оказался мужиком миролюбивым по отношению к нам, как и все его племя, чего нельзя было сказать про остальные дикарские племена, которые мне доводилось встречать, и пригласил нас следовать за ним. Мы шли следом, но не упивались иллюзией, что, мол, все хорошо, а внимательно осматривали деревья, пытаясь разглядеть на них лучников, с ядовитыми стрелами. Но ни стрел, ни лучников не было, и скоро мы вошли в их город.
В это самое мгновение все наше изначальное представление о диком племени изменилось. Мы смотрели на них не как на дикарей, а как на равных. Посреди джунглей это племя воздвигло настоящий каменный город, какой я не видел даже в Португалии. Над городом возвышалась ступенчатая пирамида с широкой лестницей, ведущей на самый верх, а дома были украшены резными каменными фигурами. Такую красоту я встречал только там и больше нигде.
— А как выглядело племя? — спросил мальчик.
— Аборигены били низкорослыми, с худенькими телами, покрытыми многочисленными шрамами. Носы и уши многих мужчин были проколоты. Как мы поняли, жертвоприношения они совершали регулярно и были увлечены не то на религии, не то на астрономии, не то на чем-то еще, но я этого не разобрал. Главное, к нам они относились с почтением — может, они нас за богов приняли, я не знаю. Вождь нам что-то медленно говорил на тамошнем языке, но толком мы понять не могли значение сказанного и только кивали в ответ. Хотя лично у меня сложилось впечатление, что он говорил нам какие-то священные для них знания. Я сейчас не могу точно припомнить, но они усадили нас у костра и долго что-то рассказывали, рисуя на земле какие-то круги и показывая, как они кружат вокруг большого круга, и прочую ерунду. Помню еще, что они то показывали пальцами на какой-то предмет, то описывали руками круги в воздухе, имея в виду все вокруг, и называли его «мая». Свою же землю они называли Тулум;, отчего мы стали называть их тулумнянами.
— Да что вы слушаете этого фантазера! — вмешался капитан, рассказ которому очень понравился, судя по его лукавой улыбке, и сейчас он только хотел проверить правдивость услышанного.
— Не врет он, — как бы между делом, чтобы не показать капитану, что он перечит ему, сказал Теофилу.
Матросы ближе подступили к рассказчику, и мнения их разделились. Одни придерживались стороны капитана, а другие верили сказанному Тобиашем.
— Сам-то ты, что скажешь? — обратился к Тобиашу Паштор.
Тобиашу вся эта спорная ситуация нравилась. Он сидел на палубе и, задрав голову вверх, внимательно слушал.
— Ладно, сдаюсь, — и он поднял руки кверху. — Сам я там не был, потому что было это очень давно, когда и меня и вас всех сопляков в помине не было. Эту историю мне рассказал мой отец давно, а ему, в свою очередь, его отец. И вот так эта история дошла до вас. Я бы её еще и своему внуку рассказал, да вот нет у меня ни сына, ни дочери, так что теперь вы передавайте её дальше. А особенно ты, мальчик, — и он посмотрел на Теофилу, которому история очень понравилась, и он постоянно просил уточнить разные мелкие нюансы.
Вот уже целый день как ветер не дарил команде португальского флота ни одного своего дыхания. Полный штиль сводил команду с ума. Мертвая тишина разлетелась по всему горизонту. Крики прожорливых чаек остались далеко в прошлом, и казалось, уже прошла целая вечность, с тех пор как корабль отчалил от берега. Близился вечер, и пришло долгожданное время смены вахты. Уставший Нештор побрел в кают-компанию, неуверенно ступая по деревянной палубе. Войдя в каюту, он упал на койку, провалившись в глубокий сон.
— Что ждет нас потом? — спросил чей-то голос в его голове, и почти в то же мгновение появилась картина.
Нештор понял, что вопрос был адресован не ему, а капитану. Капитан стоял на корме и молчал.
— Что может ждать нас, людишек, умерщвляющих всех невинных? — задал он риторический вопрос через минуту. — Что можно ждать от людей, живущих только ради себя, ради собственного эго, позволяя мелочам порабощать себя? Вон, что нас ждет! — и капитан кинул руку вправо.
Все обернулись. Сердца их дрогнули, и руки затряслись. Справа на воде лежал старый баркас с оголенными ребрами. Он держался на коралловом рифе, и почти весь его корпус был на поверхности. Вокруг баркаса, на том же рифе, были разбросаны старые сундуки, бочки. Голая высохшая мачта страшной пикой торчала параллельно воде. Сама ситуация была не так страшна, как исходившая от неё неприятная атмосфера.
— Вот мы, люди, не умеющие сочувствовать, и сострадать. Мы только и умеем, что топтать себе подобных и радоваться свое гордыне, отравляющей нас по нашей же воле и заставляющей насмехаться над болью других. Мы недостойны того, чтобы жить. Только прислушайтесь к этому великому слову «Жизнь», почувствуйте его вибрации и поймите: мы не готовы для неё. Мы недостойны того, чтобы дышать, но почему-то дышим. Самая большая несправедливость, когда недостойный делает то, чего он недостоин! Мне горько, — продолжал капитан изливать накопившуюся боль. Его мысли мгновенно облачались в слова и вылетали, проникая в самую душу матросов, — что и вы такие же. Зачем вам все это? Мы все люди, и вон, — он вновь указал пальцем на разбитый баркас, — вон мы, вон наше будущее! Каждому из нас уготовлена смерть еще с рождения. Все мы ляжем, как этот корабль со сломанной мачтой, и обнажим ребра. Вы не лучше него! Вы просто другие! Но у всех нас жизнь. У баркаса — своя, у нас — своя. Только мощный баркас, защищенный изнутри жесткой, прочной, но в то же время легкой сталью, только такой корабль проплывет мимо рифов без повреждений. И только такой человек: с волей, с внутренним стержнем, но тактичный и мягкий, — сможет пройти через жизнь достойно и умереть с высоко поднятой головой, а не будет публично обнажен и унижен. Такие люди не разобьются под ударами судьбы. Мне жаль, что мы такие. Мне жаль, что люди такие. Но это не наша вина. Это вина Бога за то, что он создал нас такими, какие мы есть, дал эту двойственность, дал нам зло в наш мир. Скажем спасибо Люциферу, но не поклонимся ему!
И капитан молча погрозил пальцем в сторону баркаса, а потом развернулся и ушел к себе в каюту…
Смена вахты каждому давала свое. Кто-то, как Нештор, пошли спать, а кто-то остался на палубе пропустить бутылочку рома и полюбоваться звездным небом.
Паштор взял бутылку рома и, пошатываясь в такт качавшемуся на волнах кораблю, двигался на самый нос судна. Это было его любимое место. Только здесь он чувствовал себя счастливым человеком и придавался сладостным мечтам и воспоминаниям. Плавая по морям и океанам, ему приходилось бывать в странах, о которых многие и не слышали. Он, как и Тобиаш, видел красивых животных и птиц яркой окраски. Захватывающие дух пейзажи будоражили его сны во время трезвых ночей. Откупорив бутылку, он сделал маленький глоток, и горячительная жидкость обожгла язык. Он выругался и швырнул пробку в море, проследив, как она упала в воду и уплыла назад. Потом, тяжело вздохнув, поднял голову. Оранжевый ореол солнца тонул за морским горизонтом.
Один фрагмент из его жизни непроизвольно воскрес в памяти, навеянный событиями прошедшего дня. В тот вечер солнце садилось так же красиво и поднимавшееся от воды испарение создавало иллюзию солнцешевеления. С моря дул теплый ветерок, раздувавший длинные волосы смуглой женщины. Она романтично смотрела вдаль, держа руки на бедрах и слегка вздернув подбородок. Красивый профиль живописно смотрелся на голубом фоне неба, и если бы Паштор умел рисовать, он бы непременно запечатлел эту красоту на бумаге. Тонкое, раздуваемое ветром платье облегало стройное тело смуглянки и влюбляло в себя мужчин еще сильнее. Душевное спокойствие грело душу, наблюдая за слиянием человеческого существа и природы. С каждым вдохом и выдохом грудь женщины плавно поднималась и опускалась. Паштор мог любоваться этой красотой вечно, если бы время было ему подвластно. А пока только и оставалось ценить этот неповторимый момент.
Смуглянка повернулась и, подойдя, села перед ним. Его руки сомкнулись вокруг её тела и крепко прижали к себе. Женщина смотрела на море и улыбалась. Паштору казалось, что она не замечает его присутствия и все его действия воспринимает как должное. От этого спокойствие сменилось ревностью. Жалеть ему было не о чем. Эта смуглянка давала все, что нужно обычным людям, но вот чувствам было необходимо совсем другое, что-то более возвышенное и неощутимое тактильно. Её легкомыслие всегда удивляло мужчину, любившего её и полагавшего, что она испытывает к нему такие же чувства. Раньше, когда они только познакомились, Паштор не замечал этого легкомыслия и потребительского отношения, но в последнее время это стало слишком явно, и даже влюбленное сердце, завязавшее глаза непроглядной повязкой, чувствовало наигранность.
Паштор ломал себе голову, строя догадки о столь резкой перемене отношений, и ревность жгла все сильнее. Он опасался, что разонравился смуглянке или та нашла себе другого. Беспокойное сердце билось в груди от каждого прикосновения к объекту любви. На нежной коже рук, покрытой короткими светлыми волосками, появились пупырышки, и он прижал её к себе еще крепче. Когда губы коснулись её шеи и плеча, женщина подалась им навстречу и закрыла глаза от удовольствия.
Значит, мне все показалось, подумал Паштор и усмехнулся своей мнительности. Красота не может врать, поскольку это красота, а ей, как ему казалось, не свойственна ложь. Красота для того и дана людям, чтобы равняться на неё и стремиться к ней. Паштор обнимал смуглянку и рассуждал, совершенно позабыв, что вся красота — всего лишь видимая оболочка, скрывающая сущность человека. Он, как ребенок, полагал, что у красивого человека красивая и чистая душа, что красивая девушка чиста в своих помыслах и поступках.
Солнце село, и смуглянка попросила проводить её до дома. Навстречу попадались люди, но Паштор не замечал их, и лишь приобнимая женщину, оберегал её от столкновения с проходящими мимо. Скоро они подошли к двухэтажному дому, вплотную пристроенному между двумя такими же.
— Я думаю, нам пора расстаться, — неожиданно сказала смуглянка.
Паштор растерялся. Внутренне он был готов к переменам, но не ожидал, что они окажутся такими резкими.
— Почему? — спросил он. — Я тебе больше неинтересен?
— Ты хороший человек, но время идет, и я хочу перемен, — её голос был спокоен, и она говорила так, словно не в первый раз расставалась с мужчиной, и ей было наплевать на чувства человека.
— Я думал, у нас с тобой все серьезно.
Смуглянка рассмеялась.
