Аннунаки

Человек с планеты Нибиру, главы 5-8

***
Был теплый вечер. На небе стягивались тучи, а в воздухе стоял приятный запах надвигающейся грозы. В небольшом европейском городке, какие принято называть захолустьем, на центральной улице посреди двухэтажных домов, выстроенных в ряд, затесалась единственная таверна. Деревянное сооружение с пристроенным крыльцом и четырьмя окнами было местом, в котором каждый вечер собирались мужики городка. Редко сюда заглядывали достойные женщины. По большей части здесь были проститутки, держащиеся с мужиками наравне, и жалкие пьянчужки. Частенько сюда захаживали бродяги, и хотя сами они ничего не заказывали за неимением денег, а только садились тихонечко в уголке и голодными глазами наблюдали за посетителями. Об оставленной еде они и не мечтали, зато завидев клюющего носом , как стервятники слетались к нему поближе, и ждали, когда же он наконец уснет, чтобы угоститься остатками его недопитой выпивки. Те, кто были не столь робки, и не ждали оставленного куска, часто действовали самостоятельно и, подкараулив захмелевшего посетителя, со спины всаживали ему в спину нож или били по голове, а потом, обшарив карманы, бежали из города. Почти всегда такие бродяги бежали с пустыми руками, поскольку все деньги жертва пропивала в таверне.
Где-то раз в две недели мертвые тела обнаруживали вблизи питейного заведения, но это было регулярно, и никто им уже не удивлялся, а только сбегавшийся народ смотрел на порезанное тело, словно на актера в театре. Кстати, об актерах, если в городок и приезжал какой бродячий цирк или театр, то останавливался для представлений обязательно возле пивной: здесь и людно было, и можно рассчитывать на дополнительную рюмку от хозяина таверны за привлечение клиентов. Куда чаще, чем находили трупы, в кабаке происходили драки: от мелких потасовок, разнимаемые в два счета, до убийств. Каждый приходивший имел под рубахой нож или заточку, носимые для самообороны, а на самом деле, выступавшими весомыми аргументами уверенности в себе, в случае пьяного конфликта, и первыми вынимающимися наружу. В пьяном пылу, многие забывали, что и у другого припрятано оружие, способное убить, но на то это и кабак, чтобы забывать свои природные страхи, и забываясь, мнить себя героями. Редким явлением был приход чьей нибудь жены, которая начинала кричать на своего мужа, что тот сидит и пьет, когда дети не кормлены, и таскать за волосы, под общий закатившийся хохот. Мало кто позволял себе такого прилюдного обращения, и случалось, что побивал женушку прямо на крыльце. Еще реже в таверну закатывали проезжающие. В такие дни, большая часть таверны жадно поглядывала за новичком, делая предположения о его достатке и строя планы воровства. Часто для новичков, спровоцированных на конфликт, таверна становилась местом последнего вздоха.
Припозднившийся постоялец бежал по улице в сторону таверны, подгоняемый жжением нутра. Крыльцо скрипнуло под его ногами, и дверь отворилась, когда он толкнул её. Духота, прокуренность, смешанные с запахом испорченного пива, стоявшие в таверне, встретили его, но не смогли удержать. Над столами и под потолком, в облаке сигаретного дыма летали мухи, пытаясь сесть на липкие столы. Жужжания их крыльев было не слышно в разговорах и бряцанье посуды. Двигались массивные скамейки под ерзавшими посетителями. Все столы были заняты. За ними сидели люди, пившие пиво и ром. Кто-то уже набрался, кто-то еще не дошел до кондиции, но был уже близок, а кто-то начал совсем недавно, и все было впереди, а пока он сидел лишь слегка захмелевшим. Все приходили в кабак, чтобы напиться и провести время за скучными разговорами о том, что уже было сказано многократно.
Массивная люстра из оленьих рогов со свечами свисала с потолка. Покрытая пылью, она, пожалуй, была единственным предметом нехитрого интерьера, избегавшая погромов, часто здесь происходящих. Барная стойка, из-за которой Кристиан, хозяин таверны, разливал ром, стояла крепко, будучи намертво вбитой в пол. Позади стойки была дверь с ведущей на второй этаж лестницей, где и жил Кристиан со своей семьей: женой Агатой и дочерями: Анеттой, Бэтой, Катариной и Николь. Работой в таверне были заняты все. Жена и две дочери, Бэта и Николь, были заняты на кухне приготовлением еды, а Катарина и Анетта, обслуживали посетителей. Кухня находилась в подвале, и вела к ней крутая деревянная лестница. Девушкам, разносившим еду посетителям, приходилось больше трехсот раз за вечер спускаться и подниматься по ней, от чего начинали болеть ноги.
Работы таверны была отлажена. Кристиан принимал заказ и выкрикивал жене название блюда или закуски и выпивки. Агата с Бэтой и Николь готовили её и передавали Катарине с Анеттой, постоянно ходившим туда и обратно. Катарина и Анетта брали еду и, проходя к столикам мимо отца, спрашивали, за какой стол нести заказ. Кристиану приходилось держать в голове множество однотипных заказов, и любая ошибка могла привести к проблемам. Если за столик приносили не тот заказ, то тут же возникали споры и брань начинала летать по кабаку. Если кому-то приносили заказ дороже, чем он заказывал, то тот съедал его, а хозяину приходилось вступать в спор с посетителем, которому по ошибке принесли дешевый заказ. Поэтому должность у Кристиана была, пожалуй, самая ответственная. Весь процесс на кухне был отлажен, и сбоев почти не было. Катарина и Анетта тоже безошибочно делали свою работу, хотя и бывали некоторые неприятные ситуации. Например, когда, набегавшись за вечер по лестницам, кто-нибудь из них все же запинался о ступеньку, и ронял весь заказ. Работа Кристиана требовала умственных действий и была склонна к путанице из-за одних и тех же лиц, постоянно выкрикивавших свои пожелания.
Одетые в светло-серые платья, подпоясанные такого же цвета поясом, с пышными рукавами на плечах, Катарина и Анетта суетились между столами, принося и забирая тарелки. Как это обычно и происходит, изрядно выпившим гостям увеселительного заведения быстро наскучивала сугубо мужская компания, и их затуманенное внимание привлекали молодые девушки, едва успевавшие подносить заказы то к одному, то к другому столику. Несмотря на свои невзрослые лета — Анетте было двадцать лет — дочери хозяина таверны были довольно волевыми и сильными девочками, особенно Катарина. Часто именно Катарина выставляла за порог засидевшихся до утра посетителей и всегда могла дать сдачи развязному типу, пытавшемуся бесцеремонно флиртовать с ней.
Дочери были похожи одна на другую, и вместе они больше походили на мать, чем на отца. Все светловолосые, белокожие, но с весьма своеобразными чертами лица: широкий нос, маленькие глаза, бледные губы и неровные зубы. Почти всегда волосы их были заколоты назад. Бэта и Николь были младшими сестрами, одиннадцати и десяти лет. Отец опасался отправлять младших дочерей в зал к посетителям, боясь, что тем придется терпеть унижение со стороны пьяных мужиков и они не смогут за себя постоять. Девочки еще были малы, худеньки и слабы, что нельзя было сказать про старших дочерей, особенно Катарину. Николь часто обижалась на отца за такую, как ей казалось, несправедливость. Ей тоже хотелось носить светло-серое платье и ловить на себе взгляды. Днем она надевала платье Анетты, которое было ей велико, да так, что низ платья уверенно лежал на полу, и расхаживала в нем по второму этажу, воображая себя разносчицей, приковывавшей взгляды рыцарей и принца, но не в таверне отца, а где-нибудь в королевском замке. Трудясь на кухне, Николь носила потрепанное платье, грязное, местами рваное, и ужасно стеснялась, когда кто-то входил в кухню и видел её в таком виде.
— Откуда в тебе такие королевские замашки? — смеясь, спрашивала у неё мать.
Таверна работала целыми днями, без праздников и выходных. Утром народу было немного, и до вечера дежурили Анетте и Катарина. Но вот к вечеру мужики магнитом стягивались к насиженному месту, как мухи на испорченное, или как пчелы на мед. Иногда Кристиан позволял младшим дочерям походить утром между столами с разносами, собирая и разнося заказы. Тогда для девочек был маленький праздник, и они с чрезмерным усердием выполняли свою работу. Насмотревшись на сестер, их движения были ярко выражены, смешны и вызывающи, совсем не похожи на движения Аннеты и Катарины. Отец порицал дочерей за такие манеры и говорил, что они похожи на страшных женщин, выжидающе сидевших за крайним столиком, а девочки не понимали, за что их так ругают и сравнивают с неприятными женщинами, ведь они стараются все сделать как можно лучше.
Страшные женщины приходили в трактир почти каждый день. Их было около четырех. Одна сменяла другую, но взгляд их был однообразен. В нем читалась усталость и ненависть к мужчинам. Неприятные женщины намеренно улыбались, стреляя по мужчинам глазами, и выбирали, как охотник выбирает жертву, но, несмотря на натянутую улыбку, глаза их оставались прежними, наполненными пустотой и без капли интереса к жертве. Они редко когда пили и совсем не курили, а только сидели на месте, осматривая пьющих мужчин своими взглядами малой надежды.
Сегодня утром народа было немного, но Кристиан не позволил младшим дочерям ходить между столами, сказав, что это будут делать Катарина и Анетте. Народ постепенно подходил, и к тому моменту, как Гертруд, постоянно пропивавший все до последней нитки, залетел в таверну, хлопнув дверью, народа уже было много, и почти все столы были заняты. Гертруд приходил каждый день, попрошайничая у хозяина кабака кружку рома в долг. Однажды Кристиан налил ему, так тот потом всем рассказал, что он друг Кристиана и ему всегда нальют бесплатно, после чего к хозяину стала навязываться разная пьянь, просившая налить за просто так и навязать дружбу. В этот раз Гертруд, как ни странно, был при деньгах. Из его трясущейся руки высыпались монеты, и он дрожащим голом попросил дать сразу бутылку рома. Получив желаемое, он отошел от стойки и подсел к своим знакомым, где и продолжилось веселье.
По крыше тоскливо застучали капли дождя. Старшие дочери бегали между столов с разносами, отец принимал заказы, а мать с младшими дочерьми трудились на кухне. Привычную атмосферу трактира, наполненную смехом, смешанным с бранью, нарушили двое вошедших мужчин. Одежда их была мокрая, и с волос на лицо стекали капли. Черные сапоги, плащ того же цвета, темно серые брюки, которые промокнув, смотрелись черными, и рубашка — одежда на вошедших была одинакова. Таверна замолчала. В тишине и под пристальными взглядами, двое прошли к дальнему столику и, сбросив плащи, сели. Это были заезжие. Никто их здесь раньше не видел, и поэтому смотрели на них, как на потенциальных жертв. Мужчины вели себя сдержанно, и лишь когда один из них демонстративно обернулся, оглядывая молчавшую публику и обнажив меч, таверна наполнилась обычным шумом. Вновь зазвучал смех, заскрипели скамейки, застучали деревянные кружки, залетала брань.
Не выходя из-за стойки, Кристиан кивнул головой на гостей, показывая, чтобы Катарина приняла заказ. Катарина подошла к промокшим посетителям.
— Здравствуйте. Что будете заказывать? — спросила она, с любопытством заглядывая в их лица.
— Здравствуйте, — любезно ответил человек с длинными мокрыми черными волосами, убирая их руками назад. — Нам бы поесть что-нибудь, ну и две кружки рома.
Катарина смекнула, что эти посетители в состоянии расплатиться за еду. Она назвала самые дорогие блюда и, услышав утвердительный ответ, пошла к отцу. Никто из местных не заказывал такого дорого блюда. Если уж и заказывали что-нибудь съестное, то это были овощи или куски мяса. Мало кто ел в таверне, а ели все у себя дома.
— Кто они? — осторожно спросил Кристиан, как можно незаметнее посматривая на них.
— Не знаю. Похожи на рыцарей. Но деньги у них есть, — опомнившись, добавила Катарина. — Я предложила им фаршированного фруктами цыпленка с картошкой на гарнир, и они согласились.
— Молодец! — похвалили отец и радостным голосом крикнул жене, чтобы та готовила свое лучшее блюдо.
Любопытная Николь тут же показала свой нос из кухни, пытаясь рассмотреть господ, заказавших дорогой ужин. За ней следом выглянула Бэта, тараща свои глазенки. Отец налил в кружки ром и отдал Катарине. Девушка взяла их и пошла мимо столиков с завсегдатаями к гостям. Проходя мимо одного из дубовых массивных столов, каких было только два, и стояли они в центре, а остальные были поменьше, и расставлены вокруг больших, она заметила, что сидевшие за ним люди ведут себя развязно. Бросив на них взгляд, она продолжила скользить между столами, оставляя позади напившуюся компанию. Стол, за которым сидели прибывшие гости, стоял почти в самом углу и несколько особняком. Катарина приблизилась к нему и поставила кружки.
Второй гость, который был занят сумкой, когда девушка подошла принимать заказ, уже сидел без капюшона и разговаривал с товарищем. Волосы с рыжим оттенком были слегка взъерошены от попавшего на них дождя, а небольшая рыжеватая бородка торчала вперед. Он поднял взгляд на Катарину и поблагодарил. Голубые глаза были словно покрыты пеленой, отчего казались мутными и неясными. На вид ему было около тридцати лет. Поблагодарив девушку за принесенный ром, этот господин закатал рукава рубахи, и Катарина заметила небольшое крестообразное родимое пятно на правом предплечье.
Возвращаясь к отцу, девушка помогла Анетте донести разом освобожденную от еды посуду с большого стола и тут же, подхватив готовый заказ, понесла его в противоположный от гостей угол. Веселье за большим дубовым столом усиливалось, все чаще переходя в ругань. Пузатый человек, источавший зловонье, да такое, что сестры старались не дышать, проходя мимо, ни с того ни с сего закричал: «Где моя выпивка? Быстро давай её мне!»
Они обе посмотрели на отца, и тот указал взглядом на ряд кружек с пивом, уже готовых к тому, чтобы быть отнесенными. Взяв кружки, Анетте пошла к толстяку.
Сидевшие за отдельным столом женщины с нескрываемым интересом наблюдали за заезжими гостями. Это был не тот взгляд, которым они смотрели на завсегдатаев, а взгляд, полный желания отдать себя почти даром. Гости сильно отличались от остальной массы. Они были богаче одеты, воспитаны, в меру вежливы, и в их манерах преобладало горделивое высокомерие над остальными. Женщины напрасно пытались привлечь их внимание. Мужчины тихонько разговаривали между собой за кружкой рома, не забывая как бы невзначай оглядываться по сторонам. Они замечали, что взгляды окружавших становились все настойчивее и выражение. Никто из смотревших на них не пытался остаться незамеченным, даже скорее наоборот, старались показать свое пренебрежение, ведь у каждого за пазухой был спрятан нож, совмещенный с алкоголем, готовый превратиться в грозное оружие мнимой победы.
На кухне мать фаршировала цыплят. Она порезала на мелкие кусочки яблоки, груши, смазала их медом и положила внутрь. Печь была давно разогрета, картошка почищена. Бэта положила цыплят на поднос, обложила картошкой и, полив сверху медом и соком, оставшимся после фаршировки, засунула в печь. Печь была накалена, и времени для приготовления цыплят требовалось немного.
Пока готовились цыплята, гости разговаривали между собой и оглядывали таверну, периодически останавливая недоверчивый взгляд на Кристиане и старших сестрах, разносивших большие кружки пива и рома. Конечно, они ожидали подвоха с чьей-нибудь стороны, и в этой предосторожности не было ничего удивительного. Внимание все чаще привлекала шумная компания, сидевшая за большим столом. Их было человек пятнадцать, а то и двадцать. Они были уже изрядно пьяны, и двое из них лежали головами на столе и спали.
— Эй, Кристиан, — крикнул кто-то из компании. — Где твоя блудная дочь? Что-то не несет она нам рома.
Кристиан изменился в лице, услышав такие слова в адрес дочери. Его лицо приобрело мраморный оттенок, а ноздри раздулись, как у скачущего скакуна. Вытерев тряпкой проступивший на лбу пот, он неожиданно опустил глаза. Конфликта ему не хотелось. Бизнес оказался дороже чести собственной дочери, да и его самого.
— Принеси-ка нам еще рома в качестве подарка, — крикнул толстяк, перекрикивая всю таверну. — Ты же наливал бесплатно этому Гертруду! — и он ткнул на него пальцем.
Гертруд сидел за одним столом с компанией, но с краю, будто он был и с ними и не с ними одновременно. Заслышав свое имя, он тут же спрятал взгляд. Страх перед тем, что Кристиан вновь вспомнит прежнюю обиду, о которой уже начинал забывать, пересиливал самоуважение.
— Вот пусть он тебе и наливает, — крикнул хозяин таверны толстяку, и слова эти неприятно осели в груди Гертруда.
— Ему и самому пить нечего, — заметил здоровяк, заглянув в кружку, и влепил хорошую затрещину бедолаге.
Гертруд взмахнул руками в воздухе, но тут же получил еще один удар по голове. Человек в грязной серой рубахе, воспользовавшись моментом, вытащил кружку из-под его носа и, в два глотка выпив все содержимое, поставил на место.
— Теперь у него точно ничего нет, — крикнул он хозяину.
Увидев, что кружка пуста и рома, на который он потратил собственные деньги, нет тоже, Гертруд опечалился. Кристиану было по-человечески жаль его, ведь знакомы они были давно, и он прекрасно знал, что деньги, на которые Гертруд купил ром, были заработаны честным трудом, а не украдены, поскольку он не мог воровать и старался жить по совести, но, даже несмотря на доброту и простодушие своего товарища, попавшего под пьянное влияние по собственной глупости, Кристиан пошел на принцип и решил не наливать больше ему спиртного бесплатно, никогда.
Стараясь не обращать на провокации внимания, Кристиан отвернулся и начал наполнять кружку, заказанную другим столиком. Привыкшие к подобным ситуациям дочери, тоже не обращали внимание. Николь как ни в чем не бывало суетились на кухне, а Катарина и Анетте ходили между столами, разнося кружки. Бэта сидела напротив печи и с большим вниманием смотрела на запекавшихся цыплят. Медленно и постепенно цыплята покрывались золотистой корочкой, с них тек сок, и девочке доставлял удовольствие процесс запекания. Она вспомнила, как на какой-то из праздников (она уже не помнила, на какой именно) мама приготовила свое фирменное блюдо. Это было так аппетитно, что этот вкус запечатлелся в её памяти надолго. Потом какое-то время её подруги слушали об этом рассказы и с небольшой завистью смотрели на неё.
Выходных у девочек практически не было. Кристиан боялся, что если поставит кого то другого вместо дочерей, то пришедший будет относиться не так добросовестно к работе, да и краж будет не миновать. Дочери никогда не станут воровать из кармана собственной семьи. Из-за этого мнения отца девочки были обречены на нудную, однообразную работу, и единственным отвлечением от обыденности были болезни. В такие дни старшие дочери отсыпались, а Бэта и Николь с любопытством смотрели на улицу из окон второго этажа.
Анетте взяла с шумного стола очередной ряд кружек и понесла к отцу.
— Еще рому, — крикнули ей в спину из за стола. — И забери сразу деньги.
Анетте обернулась. Человек кинул ей несколько монет, но как она могла поймать их, когда руки были заняты? Монеты угодили в кружки и упали на пол. За четыре заказанные кружки должно было быть брошено шесть монет, но, наклонившись, она нашла только пять. Она пыталась найти шестую, но в ряде башмаков её не было видно.
— Поднимите ноги, — попросила она сидящих.
Кто-то поднял, но кто-то отказался. Увидев, что для многих её просьба осталась без внимания, она встала во весь рост.
— Ты, — обратилась она к небритому мужчине с двойным шрамом по всей правой щеке, делавшему вид, что не слышит её слов, — я разве не с тобой разговариваю?
Мужчина аккуратно подтянул к себе ногу, не отрывая ступни от пола, потом поднял и вернул обратно.
— На, смотри, — и поднял ногу.
Монеты под ногой не было, а лежала она под скамьей, прямо под ним. Анетте протянула руку и подняла её. Человек с двойным шрамом вскочил с места и как-то наиграно начал взмахивать руками.
— Воровка, воровка, — кричал он. — Это моя монета. Она выпала у меня из кармана.
— Я только что там убирала, но там ничего не было, — ответила Анетта.
Она не любила, когда ей врут, а уж тем более не терпела воровства из кармана своей семьи.
— Это моя монета, — еще раз настойчиво повторил он и схватил Анетту за руку.
Девушка вскрикнула от боли и влепила ему пощечину. Самолюбие взяло вверх, и рассвирепевший мужчина выхватил из руки монету, оттолкнув Анетту. Та упала. Уже лежа на полу, она краем глаза увидела, как к улыбавшемуся человеку подошла её сестра Катарина. Катарина была ниже обидчика, но, несмотря на это, он смотрел на неё уже без улыбки, а в глазах его читался, если не испуг, то по крайней мере равенство. Он всегда относился к Катарине как к равной, даже побаивался. Не говоря ни слова, Катарина размахнулась и ударила тяжелой рукой по его лицу. Раздался громкий шлепок, и таверна замолчала вновь, как и в ту минуту, когда в неё вошли двое прибывших гостей.
— А ну, отдай деньги! — рявкнула Катарина, и мужчина с двойным шрамом, испугано положил монету на стол и сел на свое место. — Вон отсюда! — продолжила она.
По таверне прокатился шепоток, вызывавший в Катарине желание закончить начатое и озлобленное унижение у двойного шрама. Было странно наблюдать, как пьяный мужчина пасует перед молодой девушкой. Он не собирался давать отпор и переходить в наступление, а только растерявшись, сидел на своем месте.
— Не пойду, — неожиданно соскочил он с места после минутного молчания и уперся в девушку. — Хочу и буду здесь сидеть.
— Ты мог здесь сидеть, пока не толкнул мою сестру, — и она указала пальцем на поднявшуюся Анетте. — А теперь убирайся, — и она еще раз ударила его по лицу.
Мужчина со шрамом не мог стерпеть такого унижения второй раз и уже собрался пойти на неё, как вдруг из-за её спины появился Кристиан.
— Не смей, Карл! — произнес он. — Лучше уходи. Я все равно не налью тебе больше, — он говори жестко и внятно, выделяя каждое слово.
— Ну ладно, Кристиан, — с натянутой улыбкой, под которую пытался спрятать обиду, сказал Карл и хотел продолжить, но резко оборвал себя.
Карл сделал несколько шагов назад, не отрывая взгляда от лица Кристиана, а потом развернулся и, выйдя неуверенной походкой под свист посетителей, громко хлопнул дверью.
Отец одобрительно потрепал Катарину по плечу и, возвращаясь за стойку бара, шепнул: «Молодец».
Все это время Анетте стояла рядом с отцом и Катариной и смотрела на уходившего обидчика.
— Спасибо, сестренка, — сказала она и улыбнулась.
Катарина улыбнулась в ответ, и они на мгновение взялись за руки.
— Заказ, — послышался голос отца.
Цыплята были готовы. Катарина взяла поднос и понесла за столик гостей. Проходя мимо шумных посетителей, она ощущала на себе косые взгляды, слышала, как бранившиеся голоса смолкали. Катарина подошла к столику с гостями и каждому поставила блюдо.
Гости вежливо поблагодарили.
— А ты очень смелая, — сказал человек с длинными черными волосами.
— Я просто заступилась за свою сестру, — как ни в чем не бывало ответила она.
— Первый раз вижу, чтобы девушка побила мужчину, — усмехнулся он и осмотрел её с ног до головы. — Ты сильная.
— Спасибо, — и совсем не обыденная улыбка появилась на её лице. Ей было приятно слышать комплимент, хоть и такого содержания. Как никак, но этой репликой черноволосый мужчина заметил в ней что-то особенное, и ей было приятно.
— Как тебя зовут? — спросил рыжий.
— Катарина.
— Очень приятно, Катарина. Мне приятно познакомиться с девушкой, способной постоять за себя и свою семью. Очень редко можно увидеть такое.
— Еще ром, — послышался знакомый голос. Это крикнул отец, а значило, что нужно нести заказ и одна Анетте не справляется.
— Мне нужно идти, — сказала она двум кавалерам.
Уходить ей не хотелось. Если бы можно было остановить время, то она непременно сделала это, позволив себе насладиться их обществом.
— Конечно, — понимающе кивнул черноволосый.
Уже подойдя к отцу, Катарина поняла, что же так смущало и настораживало её в их голосе. Это был акцент. Ну, конечно же, поняла она, это были иностранцы. Может, французы, а может, поляки.
Сидевшие за отдельным столом женщины с завистью смотрели на неё. Еще никогда Катерина не чувствовала, что к ней кого-то ревнуют. И это было приятное ощущение. «А может, я им понравилась?» — подумала она, и глаза странно загорелись. Непроизвольно взгляд вновь упал на угловой столик. Мужчины с аппетитом ели принесенных цыплят и даже не разговаривали. Они только качали головами из стороны в сторону, и по их виду можно было предположить, что цыплята им понравились. Не торопясь поедая цыплят, они опустошили кружки. Отцу хотелось знать, понравилась ли гостям его пища. Он искоса посмотрел и увидел, что лица их обращены в его сторону. Кристиан взглянул прямым взглядом, и рыжий парень поднял вверх кружку с ромом, указав на неё пальцем. Кивнув, Кристиан крикнул жене, чтобы та налила еще две кружки жгучего напитка для гостей и поскорее передала ему. Диалог между гостями и дочерью не прошел незамеченным, но он промолчал, лишь бросив на дочь слегка ревностный взгляд, подобный тому, которым отцы дочерей смотрят на их избранников.