Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
Глава 6
Святая ересь
Старый монах в длинном одеянии прогуливался в окрестностях монастыря. Его ум был чист, а сознание слилось с густым сосновым лесом, резко обрывавшимся у высокой скалистой пропасти. Внизу, метрах в трёхстах, лес продолжал простираться, казалось, до бесконечности, и лишь изредка его разбавляли немногочисленные деревни, до ближайшей из которых было несколько часов конной езды, а позади в получасе ходьбы остался городок с его аббатством на центральной площади.
Слившись с природой, монах ощущал каждое величественно растущее вверх дерево, его характер. Деревья стояли неподвижно. Повидавшие расколы и объединение страны, смены правителей и войны, они были спокойны, как и века назад. Ощущения холода камней и тепла земли слились в гуляющем человеке воедино, сложившись в одну общую чувственную картину. При каждом вдохе он ощущал чистоту и свежесть лесного воздуха, пропитанного хвоей и энергией. Фитонциды оседали в его легких. Он был един с природой, ощущал себя частью её.
Монах босиком шёл по земле, переступая через разбросанные корни сосен, сплетенные между собой в одну огромную сеть, простиравшуюся на сотни миль. Его сандалии были связаны между собой и переброшены через плечо. Он уже подходил к месту, где густой лес сменялся пропастью, когда ощутил в своем чистом сознании что-то более живое, чем лес и камни. Это точно было не животное. Это «что-то» было полно отчаяния и нерешимости. Не ускоряя шаг, монах, как всегда, в полном спокойствии и осознании, что на все воля божья, пошел навстречу ощущениям, которые прошли вдоль обрыва, перевалили через пригорок, естественным образом сложенный из огромных камней, и подвели его к торчавшему прямо из земли огромному плоскому камню. Но торчал он не вверх из земли, а в сторону обрыва, словно завис в воздухе.
На камне стоял черноволосый молодой человек невысокого роста. Его отрешённый взгляд был направлен вдаль и не отражал действительности, а был только погружен в свои внутренние проблемы. Монах улавливал его отчаяние и желание сделать шаг навстречу неминуемой смерти.
— Самоубийство — один из самых страшных грехов, который способен совершить человек, — сказал старый монах, как бы разговаривая сам с собой, приближаясь медленно и спокойно.
Юноша чуть вздрогнул от неожиданности и едва не потерял равновесие, но в нужный момент всё же устоял на склоне. Голова его повернулась, и изумленно-испуганным взглядом он посмотрел на говорившего.
— Бог дал тебе эту жизнь, и только Ему позволено решать, когда забирать её, — продолжил говорить монах, глядя в глаза юношу, давая понять, что разговаривает именно с ним. — Самоубийство — один из страшнейших грехов, на которые способен человек. Своим поступком грешник берет на себя роль Бога, приравнивая себя к Нему. Что может быть богохульнее?
Молодой человек молча взглянул на монаха апатическим взглядом. На совершенно безразличном лице не было и намека на какую-нибудь эмоцию. Взгляд карих глаз соскользнул с монаха и вновь устремился вдаль. Юноша боялся умирать — монах чувствовал это — и именно эта причина заставляла смотреть вдаль, на красивый ковер из верхушек деревьев, а не вниз, где глубоко под ним были разбросаны камни и выкорчеванные деревья лежали корнями вверх. Ему было нужно только вообразить себя птицей, представляя, как он полетит над лесом, и сделать лишь один шаг вперед, после которого от него не будет ничего зависеть. Уже падая вниз, он, возможно, поймет, что был не прав, но будет поздно — он уже сделал тот последний шаг, которого боялся.
«Что же такое должно было случиться, чтобы заставить человека прийти в такой далекий путь с этой целью?.. — мелькнуло в голове монаха. — В жизни человеку могут быть предложены испытания различного рода и, чтобы не случилось у этого молодого человека, меня это не касается. Мне нужно только лишь помочь ему принять правильное решение в этом непростом для него выборе…», — мелькнула следующая мысль, как бы отвечая на его же собственный вопрос.
— Пойдем со мной. Пусть для всех ты умер, но для Господа Бога ты жив, пока ты дышишь. Своим служением ему ты поможешь себе и людям.
Каждое слово монаха было пропитано светом и Любовью. Словно под гипнозом, парень слушал и верил каждому слову и взгляду. Протянув руку, он осторожно, стараясь не соскользнуть с камня, уцепился за край обрыва и взобрался на него. Слова старика доходили до него, словно сквозь плотное пространство воздуха. Сердце старого монаха сжалось.
«Только бы он не сорвался», — взмолился он.
Отойдя от края обрыва, молодой человек подавленно, как будто и не своей рукой прикоснулся к лицу и стеклянным взглядом посмотрел на старика. Он не осознавал до конца, почему отказался от задуманного, а только чувствовал, что действовал не самостоятельно, а тело двигалось само по себе, повинуясь какой-то программе. Деревья в такт ветру покачивали своими кронами, но лишь монах замечал их. Для молодого человека не существовало ничего, кроме собственной проблемы, поглотившей целиком и терзавшей израненную душу, не оставляя места здравым мыслям.
Медленно подойдя к парню, монах слегка приобнял его за плечи. Рукой ощутил он неожиданное вздрагивание. Парню казалось, что он один стоит в темноте и чья-то рука, тянувшаяся сквозь этот непроглядный мрак, схватила его за плечо. В прежде отрешенном взгляде монах увидел испуг и жалость кольнула сердце. Направляясь к тропинке, ведшей в город, монах шел рядом и пытался поговорить с новым знакомым.
— Неужели ты думаешь, что смерть красивее этой жизни? Разве она лучше этих многовековых деревьев, этого чудесного лесного воздуха, пения птиц? — говорил старый монах, рисуя рукой полукруг перед собой, словно говоря «смотри, как это прекрасно».
В ответ, парень молчал. Монах предположил, что он не слышит его слов, но продолжал, веря в силу слов, излечивающих душу грешника.
— Бог любит тебя, для него ты есть сын. Сейчас, глядя на тебя с небес, он радуется, за твою сохраненную душу, что не позволил ты бесам сгубить себя, и печалился он, глядя на тебя, стоящего на краю пропасти с худой мыслью о самоубийстве. Бог поможет тебе, если ты поверишь ему и откроешь свое сердце.
Молодой человек молча шел по лесу и смотрел себе под ноги. Взгляд по прежнему ничего не отражал, и найти в нем хоть каплю понимания и отражения действительности было не по силам даже такому спасителю душ, как старый монах.
— Ты бесценен, как и каждый другой человек. Разве шла бы за него извечная борьба Добра со Злом, будь он никчемен? Мир вокруг нас кажется нам таким, каковы мы сами внутри. Но ты не волнуйся, Господь не позволит тебе пропасть в мире душевных войн и противоречий. Теперь ты будешь жить в Его доме под постоянной защитой. Там никто не причинит тебе зла. Немного поживешь в нашем аббатстве и дальше решишь для себя сам: остаться с нами или вернуться к мирской жизни, — старец неспеша шел по лесу, рассказывая молодому человеку о своем аббатстве.
Не отражая ничего вокруг, юноша шел, повинуясь сильной руке ловца душ, словно загипнотизированный и не желавший ничего изменить. Так он подошел к выходу из леса, где, пройдя еще немного по тропинке, начинался город. Монах остановился, завязал сандалии и, взяв человека под руку, пошел дальше.
Небольшие каменные домики стояли на окраине города. С покатых крыш домов свисали гроздья винограда, и стены, выкрашенные в желтый цвет, были местами обшарпаны, что было почти незаметно под яркими лучами осеннего солнца. Домики стояли на большом расстоянии друг от друга, и соседям приходилось либо перекрикиваться, либо подходить к соседским домам и уже, наслаждаясь тишиной, спокойно общаться, разговаривая о происходящих в стране и городе событиях. Монах больше любил, когда люди подходили друг к другу и, не повышая голос, общались между собой. Крики и окрики были чужды привыкшему к тишине и размышлениям сознанию, отчего он всегда избегал шумных мест и гуляний. Даже, будучи юношей, он прятался в укромных уголках аббатства или уходил в лес в дни общественных гуляний и торжеств. Это все было чужим, отвлекавшим от сосредоточенности на себе, своих мыслях и эмоциях.
По мере продвижения в центр города плотность домов возрастала и редко попадавшаяся за городом грязь была здесь обычным делом среди неровной кирпичной кладки домов. Чем глубже монах входил в селение, тем сильнее давили на его уши и голову городская суета и шум вечно празднующих жителей. Ускорив шаг, насколько это было возможно, он вел своего знакомого через центр города в аббатство, стоявшего на центральной площади, но отделенного от суеты высоким каменным забором, наглухо отделявшим духовную жизнь от мирской.
Обойдя монастырь, они вошли в арку и оказались на заднем дворе аббатства. Встретившиеся послушники склонились перед монахом и его спутником. Одного взгляда аббата было достаточно, чтобы послушники поняли, что от них требуется, и, аккуратно взяв под руки человека, с отрешенным взглядом повели переодеваться. Проводив их, монах прошел к себе в келью, посмотрев на стоявший в центре двора орган с натянутым над ним брезентом. Орган занимал главное место в церкви, хотя пользовались им лишь в выходные дни, когда прихожане собирались в церковном зале для службы и музыкант играл соответствовавшую случаю музыку.
Монах, недавно спасший от смерти человека, всегда испытывал религиозное благоговение, вдохновлявшего и рвавшего в клочья душу, от звуков этого божественного инструмента. Впадая в экстаз, заслышав музыку во время службы, он ярко и красноречиво проповедовал, убеждая людей в существовании на небесах Господа Бога, Царства Небесного и в своей правоте. В эти моменты мощь его слова многократно усиливалась, въедаясь в мозг и проходя сквозь души людей, оставляя в них свои вибрации.
Пройдя мимо нескольких закрытых дверей, монах остановился у походившей на другие деревянной двери и, открыв ее, вошел в келью. Маленькая комнатка вмещала в себя стол, приставленный к стене, в выдвижных шкафчиках которого лежали книги; стул; разложенную на полу постель и висевшую на стене икону. Этого было вполне достаточно для счастливого существования.
Встав больными коленями напротив иконы на каменный пол, монах сцепил руки перед губами и тихо стал нашептывать молитву, глядя на изображение Божьей Матери. Молясь о здравии неудавшегося самоубийцы и моля Господа о его прощении, он отдавал какую-то невидимую частицу себя самого, вкладываясь в каждое произнесенное слово. Прочтя молитву несколько раз, монах почувствовал усталость и душевную истощенность. С трудом поднявшись на ноги, он перекрестился, перевел дух и, подойдя к столу, сел на стул.
К восьмидесяти годам служения Богу монаху уже тяжело давались долгие прогулки и большие физические нагрузки. Старое тело хоть и выглядело внешне подтянутым и жилистым от регулярных занятий физкультурой, было уставшим и больным. Особенно острую боль причиняли колени и спина.
Выдвинув стольный шкафчик, монах достал из него книгу. Старая книга была взята из аббатской библиотеки несколько дней назад, и заложенная почти на середине соломинка говорила о скором её прочтении. Бережно проведя рукой по шершавой обложке, старик открыл книгу на заложенном месте и продолжил читать. Внимательно всматриваясь в пожелтевшие от старости страницы, скрывавшие в междустрочиях кладезь священных данных, он перелистывал страницу за страницей. Много раз он уже читал Библию, но по-прежнему испытывал ни с чем не сравнимое впечатление. В свете одной лишь свечи он склонил над ней голову, совсем не замечая времени, летевшего с неимоверной быстротой. Обеденное солнце, бросавшее лучи на желтые обшарпанные стены домов, уже садилось, когда заболевшая спина, вытащила склонившегося старика из многократно переписанной в пользу власть имущих книги.
Ноющая спина не давала покоя, и, встав со стула, монах семь с половиной шагов прошел от стенки до стенки, потом, разминаясь, выгнул спину, насколько позволяла старость, и вышел из душной кельи. Вечерняя прохлада летала в воздухе, как обычно это бывает осенними вечерами. Внутри аббатства было тихо, и даже из-за высоких стен не доносился шум и голоса города. Лишь двое послушников тихонько разговаривали между собой в дальнем углу двора. Их голоса были едва уловимы. Наслаждаясь вечерней прогулкой, монах шел по внутреннему дворику, размышляя о прочитанных в Библии главах. Спрятав кисти рук в рукава подпоясанной веревкой рясы, он всматривался в звездное небо.
«Насколько велик Бог! — восхищался он. — Создал эту землю, небо, звезды, объединив в одно. Создал мужчину и женщину, леса, моря, птиц, животных».
— Аббат Теодоро, — тихим голосом обратился к нему один из тех послушников, который, встретив его сегодня днем, взялся помочь приведенному спутнику, — человек, которого Вы сегодня привели, помыт, одет и накормлен. А сейчас он спит.
Теодоро взглянул на чистую рясу послушника и, одобрительно кивнув головой, протянул левую руку с массивным перстнем на безымянном пальце для поцелуя.
«Сейчас этому несчастному нужно отдохнуть и постараться забыть о случившемся. Об остальном же позаботится Господь Бог. Все в Его власти!»
Монах Теодоро был очень молчаливым человеком, много размышлявшим и не терпевшим пустой болтовни. На темы, не связанные с католицизмом или возрождением духовности в людях, он вообще не разговаривал, а на интересовавшие темы больше рассуждал про себя и говорил либо на проповедях, либо когда кому-то требовалась духовная помощь и поддержка.
Сделав еще один круг по внутреннему двору, ловец душ бросил взгляд на звездное небо и, с радостным сердцем, понимая, что, возможно, еще одну душу он сегодня вырвал из грязных лап сатаны, вернулся в келью. Стоя на больных коленях, он совершил вечернюю молитву, не забыв помолиться о здравии приютившегося человека и, не поднимаясь на ноги, лег на постель.
Под покровом темноты аббатство спало спокойно, и лишь изредка лай собак, доносившийся из-за забора, заставлял вздрагивать натерпевшегося за пройденный день молодого человека. Просыпаясь от обидных снов, переживая увиденное как наяву, он горестно плакал в подушку, желая подняться с кровати и вернуться к обрыву, но что-то удерживало его от этого действия: не то боязнь не найти дорогу, не то боязнь быть замеченным. После каждого пробуждения он, немного поразмыслив, вновь закрывал глаза и засыпал.
Повинуясь внутреннему времени, первым проснулся монах. Он всегда вставал раньше петухов, и сейчас, едва открыв глаза, приподнялся и, встав на колени, начал молиться. В темной комнате он молился, не зажигая свечи, зная, где находится икона, и во всех деталях помня её изображение. Закончив, он вышел на улицу и, сделав легкую зарядку, отправился есть.
Мыслями возвращался он ко дню прожитому, вспоминая свою прогулку и повстречавшегося в лесу человека, как вдруг чудесные звуки органа донеслись до его ушей, и непередаваемые ощущения закружились в груди.
Божественная музыка!
