Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
Недоев, он выбежал во двор и увидел спасенного. Зачарованно монах слушал творения несостоявшегося самоубийцы. Вчерашний грешник сидел за органом, и его пальцы плавно ложились на клавиши. Удивительные по красоте звуки порхали из инструмента. Религиозный экстаз плавно подкатывал к аббату Теодоро, и он на трясущихся ногах, слегка пошатываясь, пошел к органу. До последнего момента органист был погружен в себя, но, увидев монаха, резко поднялся и отошел, вдруг предположив, что инструмент нельзя было трогать.
— Играй, играй, — радостным шепотом молил монах.
Всегда спокойный и рассудительный, старец радовался как ребенок, слушая музыку. Мысль о том, что грешник окажется восхитительным музыкантом, вчера казалась невероятной.
«Господи, благодарю, что услышал меня и даровал твоему сыну здравие! Что не дал оступиться и сгинуть в небытие Своему голосу!»
— Почему ты остановился? — спросил монах музыканта. — Господь вещает через тебя! Продолжай!
Музыкант вернулся к органу и, вскинув над ним руки, закрыл глаза, словно улавливая нужный момент, опустил кисти на клавиши. Чарующие душу звуки вновь вырвались наружу, соединившись в одну чудесную композицию.
Оба были с закрытыми глазами: один сидел за органом, другой стоял рядом, — и каждый был погружен в собственный мир. Один отдавал себя, другой благодарно принимал. Молодой человек играл до тех пор, пока звучавшая в душе музыка не стала переходить в коду, и когда последний аккорд вылетел из органа, аббат медленно открыл глаза.
— У тебя талант, — воскликнул старец.
— Это не талант. Это моя профессия, — ответил музыкант. — Я был органистом.
— Это Господь наделил тебя таким даром, чтобы ты посредством музыки общался с людьми, вернее сказать, чтобы ты был связующим звеном между Богом и человечеством! — монах был возбужден, и произносимые им слова были обрывисты от волнения.
Музыкант не стал препираться и только пожал плечами.
— Как тебя зовут, сын мой? — спросил монах.
— Ламберто, — ответил вчерашний грешник и сегодняшний глас Господний.
— Божественно!
Услышанные звуки нашли своё отражение в душе аббата Теодоро, вызвав творческое вдохновение. Воодушевленный, словно на крыльях, он быстрым шагом отправился в свою келью, удерживая в себе ощущение творческого порыва. Оказавшись внутри, он достал из стола несколько книг и погрузился в изучение оккультизма.
Всю свою монашескую жизнь он изучал схоластику, оккультизм, телему и другие науки, отражавшие различные точки зрения на строение мира. Но это было не потому, что он не верил в Бога, в него он как раз очень верил, даже слишком. Его вера давно перешла в тихий фанатизм. Он верил только в Бога Иисуса Христа и не принимал никаких других мировоззрений и религий. И именно для того, чтобы лучше понимать своих врагов, врагов католической церкви, он и изучал их деятельность. Проверяя и испытывая на практике некоторые описанные ритуалы, он все больше убеждался в сатанинском создании этих направлений, отводивших людей от «истинной» веры, одурманивавших и вводивших в заблуждение. Кодекс Гигас всегда приходил ему на ум, когда читал переписанные «Пятикнижие», «Книга Чисел», «Ключи Соломона», некоторые из книг Гермеса Трисмегистра, такие, как «Пимандр», «Асклепия», «Дева Мира», и многие другие. Все их он собирал долгое время и составил из них большую библиотеку, хранившуюся в его же аббатстве. Каждая из них противоречила сложившимся в его голове, устоям и шла вразрез с проповеданными им религиозными ценностями, и не принимала единого Бога, сущего на небесах, и мгновенно карающего всех инакомыслящих и грешников.
«Сатана тянет руки к душам сомневающихся, сковывает их своими оковами. Нужно спасать человеческие души, обращая их в истинную католическую веру, защищая от пагубного воздействия темных сил. Если не сделать этого, то совсем скоро мир погрузится во тьму… Но как такое возможно? — говорило что-то внутри него. — Ведь Господь Всесилен, и разве ему не по силам побороть зло? Разве он не всезнающий и не знал, когда создавал этот мир, что дети его могут оказать под гнетом сатаны? Как же так, Господь — и не знал? Как же так, Господь — и не может победить зло?»
Когда аббат вернулся во дворик, Ламберто, погруженный в размышления, одиноко сидел на каменной скамье. Он выглядел значительно лучше, чем днем ранее: его взгляд был собран, и по выражению лица можно было понять, что он здраво мыслит. От вчерашнего ничего не выражавшего, бессмысленного и безразличного выражения, остались только черты грусти. Ряса была ему к лицу. Теребя рукав, музыкант сидел, уткнувшись в каменную кладку забора, отделявшего его от мирской жизни. Хотя он еще и не сделал этого важного шага — перехода от мирского к духовному — он чувствовал себя здесь защищенным.
Долго размышлял аббат Теодоро — подойти ли ему к музыканту или нет — и в очередной раз поблагодарив Иисуса за возвращение грешника к жизни, спокойным шагом направился к скамье. Был ясный день, и лицо сидевшего полу боком музыканта было хорошо видно, и даже взгляд покосившихся в сторону подходившего монаха глаз, не прошел незамеченным. Вернувшись из своих мыслей в материальный мир, музыкант видел старца, но по какой-то причине даже не повернул голову в его сторону, сделав вид, что по-прежнему погружен в себя и ничего не замечает.
Подойдя к скамье, аббат Теодоро положил руку на плечо Ламберто и спросил: «Не хочешь ли ты исповедоваться, сын мой?»
В ответ Ламберто отвел поднятый на мгновение взгляд и опять уткнулся в каменную кладку. В этом многозначительном молчании заключался весь ответ. Присев рядом, аббат потер ладонями разболевшиеся колени. В старости заключается не только мудрость и накопленный с годами опыт, но и результаты этого опыта, находящий следствие в болезнях уже ослабшего тела.
— Каждый человек должен развиваться внутрь, а не наружу. Музыка, как ничто другое, способствует этому, — сказал монах, но Ламберто продолжал смотреть в стену, слушая редкие реплики старого монаха, казавшиеся важными и весомыми на фоне постоянного угрюмого молчания. Эти редкие слова всегда попадали в самое сердце, были подходящими к месту и случаю, задевали за живое и заставляли задумываться. — Ты настоящий музыкант. И только в исполнении настоящего музыканта одна и та же мелодия будет каждый раз звучать по-разному, потому что она будет звучать от сердца, от души, так как он чувствует её именно в момент исполнения, и эти, казалось бы, однообразные нотки будут получать свою энергетическую зарядку. Это относится не только к музыкантам, но и певцам.
Ламберто продолжал молчать.
Между монахом и музыкантом словно шла какая-то незримая игра, главной целью которой было молчанием расположить к себе соперника. И хотя это была всего лишь иллюзия, явившаяся результатом трагической судьбы, с одной стороны, и философскими размышлениями — с другой, чувство внутреннего противоборства было присуще обоим.
Волна вдохновения, как всегда, неожиданно подкатила к Ламберто. Дожидаясь полного наполнения себя этим чувством, он продолжал сидеть не двигаясь и смотреть перед собой. Вдохновение накатывало и накатывало, топя в себе чувствительную душу музыканта. Резко вскочив на ноги, он бросился к стоявшему неподалеку органу. Еще не успев сесть на стул, он бросил руки на клавиши и, закрыв глаза, откинул голову назад. Погрузившись в себя, он не видел клавиш, на которые ложились пальцы, не слышал музыку, вылетавшую из органа после прикосновений пальцев с клавишами, он только отдавался внутренним порывам, не блокируя их в себе, и, словно подчинившись невидимой силе, позволял управлять собой, играя божественную мелодию. Не было ничего; ни мыслей, ни эмоций, ни тела, — остались только душевные порывы. Ламберто играл аккорд за аккордом, складывая их в единую одноразовую пьесу, которой суждено быть услышанной человечеством лишь единожды, и боготворен окажется человек, оказавшийся поблизости. Музыкант играл не по нотам, а по состоянию души, которое меняется каждое мгновение нашего существования, и больше не повторятся те чувства, а значит и не повторятся такого же сочетания аккорды или сила ударов по клавишам, такие же до доли секунд выдержанные паузы между ними и эмоциональная заряженность. Звуки взлетали и улетали навсегда, оставаясь лишь в душах счастливцев, удостоившихся услышать глас божественного проявления.
Аббат в состоянии, близком к религиозному экстазу, сидел на скамье, откинувшись на её каменную спинку. Музыка заставляла забыть о боли в коленях и спине, доставлявшей мучение уже много лет. Эйфория и бесконечная радость распирала его тело изнутри, сведя пальцы рук в странные фигуры, похожие на те, что свойственны детям, страдающим церебральным параличом. Закатив глаза, он с трепетным упоением слушал Божий голос, изливавшийся из-под пальцев непокаявшегося грешника.
Произведение было коротким, но эмоционально ярким, подобно падающей звезде в ночном небе, мгновенно вспыхнувшей и исчезнувшей в черноте космического пространства. Переведя дыхание, аббат Теодоро обернулся к Ламберто, но не увидел его. Вокруг того толпились послушники, монахи, здесь были служители церкви, и даже несколько прихожан, несмотря на запрет, прошли на задний двор. Кто-то плакал, кто-то радовался, уподобившись ребенку, кто-то просто стоял с закрытыми глазами затаив дыхание.
Наблюдая за реакцией людей, мысль яркой вспышкой озарила опьяненную музыкой голову монаха. Бросившись в келью, он заперся в ней и, достав чистый лист пергамента, написал письмо, адресованное в самый центр католицизма.
