Человек с планеты Нибиру, главы 5-8
«Ваше преосвященство!
Я, аббат Теодоро, спешу сообщить Вашему преосвященству о найденном мной и одним из послушников моего монастыря новом способе обращения людей в истинную католическую веру. Музыка создана для духовного обогащения и развития человека. Музыкой можно влиять на сознание людей, призывая к служению Господу. От грустной музыки человек плачет, от веселой ему хочется радоваться и танцевать. При помощи музыки можно достичь многого. При её помощи человек может достигать измененного состояния сознания, и поэтому уже, по определению, музыка не может быть плохой. Просто каждому человеку подходит свой тип музыки. И чем тоньше в ней энергетика, тем выше духовное развитие человека. В конечном итоге, человек во всем начинает слышать музыку. В каждом дуновении ветерка, в каждом шелесте листьев, в каждом раскате грома, и, соединив все эти звуки природы, получается целая концертная программа. Наш послушник способен играть на органе музыку, вызывающую в людях благоговение перед Господом, слезы радости и счастье. Его зовут Ламберто. За свою длинную жизнь я не встречал музыкантов подобных ему. Его игра сравнима с голосом Господа нашего, и я уверен, что именно Он вещает через него.
Прошу Вас приехать к нам и послушать игру Ламберто, чтобы убедиться в искренности моих слов. Я свято верю, что он поможет нам своей игрой в нашей трудной задаче распространения католицизма по Европе».
Лаконично передав свои мысли на пергаменте, он свернул его и отправил по нужному адресу. С чувством выполненного долга монах покинул свое аббатство и пошел гулять по местам, полюбившимся ему с детства, когда он впервые вышел на прогулку и оказался в лесу рядом с городом. Многовековые сосны уходили кронами в небо. Сняв сандалии, он перекинул их через плечо и пошел босыми ногами по мягкой земле с торчавшими из неё корнями деревьев и упавшим шишками. Ступням не было больно. Большая сосна, выделявшаяся на фоне остальных своим размером, стояла несколько обособленно от других. Её ствол был искривлен у вершины, и ветви сплелись в замысловатую форму. Подойдя к дереву вплотную, аббат ощутил яркое желание слиться с этим старым деревом, крепко обнять его. Высохшие от старости ладони легли на ствол, ощутив шероховатую кору. Руки водили по дереву, пока не обхватили его, и монах грудью прижался к стволу, ощущая слияние воедино с этой частичкой природы. В это мгновение он чувствовал, жизненную силу дерева, как соки бежали внутри ствола, дыхание: дерево было живым, со своим характером и судьбой. Оно рассказывало ему о событиях, свидетелем которых ему приходилось быть, делилось болью и радостями. Аббат стоял, обнимая дерево, пока не почувствовал, что испил удовольствие до дна, и ощущения необходимости объятия с деревом не оставили его. Еще немного постояв, он пошел дальше по протоптанной им тропинке.
Свернув с неё, он вышел на полянку и, ступая босыми ногами по мягкой траве, шел в сторону обрыва. С высоты открывался красивейший вид на стоявший внизу лес с его многовековыми деревьями, раскрашенными в разные краски. Подобная картина открывается и голубям, летящим над землей. Людская суета хорошо видна птицам, беспечно парящим над городами и поселками, замешанных среди бескрайних лесов и озер. Маленькими капельками росы, ютятся редкие человеческие селения среди бесконечно простирающейся природы. Весь отведенный отрезок жизни голуби, как и другие птицы, имеют возможность любоваться земной жизнью с высоты, выделяя себя из остальной массы живых существ, и лишь за едой они спускаются на землю, делая людям одолжение своим появлением среди суеты и грязи. Собственным примером, эти красивые небожители указывают на цель людского существования, а именно на бесконечное совершенствование.
«До чего же священен голубь! Даже дьявол и ведьмы, способные превращаться в любое существо, не могут принять его образ. Истинно Божественная птица! Одна маленькая птичка, а заключает в себя и мир, и чистоту, и надежду, и любовь, и безмятежность», — думал монах.
Ступая босыми ногами по мягкой траве, он смотрел под ноги и радовался лежавшим на земле листьям. Время преобразования наступало. Природа меняла цвет прежде, чем сбросить с себя поношенные краски, и потом, по истечении времени, облачиться в зелень вновь. Из-под разноцветного ковра пробивалась зеленая растительность. Подул ветер, и множество листьев полетело с обрыва, листопадом кружа над разноцветным лесом внизу. Листья кружили, мягко ложась на землю, обнажая перед миром еще зеленую траву, скрываемую под ярким ковром. Среди обнажившейся травы кучками рос трилистник.
Аббат сел на траву и провел ладонью по растущим рядом растениям. Мягкая поверхность трилистника коснулась ладони, оставив на ней приятные ощущения свежести и шероховатости.
«Три листика клевера подобны Святой Троице или троеправию: созиданию, разрушению, и равновесию… Господь создал идеальный мир».
Подобрав оставшиеся на земле листья, он поднес их к лицу и глубоко вдохнул в себя их приятный запах. Подбросив их над головой, он поднял шишку и обратил внимание на последовательность расположенных на ней чешуек. Потом поднял еще одну, и на ней он увидел то же самое.
«До чего же прекрасен Бог. Он сотворил даже частицы природы при помощи одного чудесного шаблона», — подумал аббат.
Полный сил, он возвращался в аббатство. Стараясь как можно скорее миновать шумный город и скрыться в стенах церкви, он увидел Ламберто, стоявшего у черного входа. Облокотившись на стену, Ламберто смотрел в разные стороны, словно сравнивая мирскую и монашескую жизни. На лице не было тревоги и прежней апатии. Он ничем не отличался от других жителей города, только был одет в рясу. Манеры были не свойственны послушникам аббатства, да и следы глубоких мыслей не отражались на довольном лице.
«Талант этого гениальнейшего музыканта, видимо, был не нужен там, откуда он бежал. Сейчас он счастливым стоит у входа в монастырь, ощущая свою значимость. Как мало нужно потерянному человеку для возвращения в жизнь. Намного труднее будет осознанно уйти из мирской жизни в духовную, но у Ламберто это получиться, ведь рука Господа всегда рядом с ним».
— Я написал письмо в Рим, — сказал аббат, когда поравнялся с Ламберто, — теперь о твоем таланте узнают самые святые люди.
Довольное лицо музыканта, казалось, стало еще счастливее. Отойдя от стены, он вытянулся, отчего стал почти одного роста с монахом и, задрав подбородок, осмотрелся по сторонам. «Может, еще и вознаграждение дадут», — подумал он.
— Своим талантом ты можешь помочь людям обращаться в католичество, спасая их души, — продолжал монах.
Ламберто кивнул головой и, еще немного постояв, догнал вошедшего в ворота монаха.
— Аббат Теодоро, Вы на самом деле считаете, что моя музыка может помочь людям?
— Мало кто умеет читать, чтобы при помощи книг узнавать правду, а слышать могут все. Чтобы слушать музыку, не требуется прилагать больших сил и даже тратить на это время. Музыка доставляет удовольствие и в зависимости от произведения и исполнителя вызывает в человеке разные эмоции. Музыкой можно усыпить или возбудить человека, заставив его совершать благие деяния, можно залечить душевную рану, а можно взывать к бунту и разрушению. В музыке заключена большая сила так же, как и в слове. Все зависит оттого, как ими пользоваться. Я долго изучал технику использования слов и понял, что слово должно прозвучать в нужном месте в нужное время и в определенной последовательности с определенной интонацией и громкостью. Вот тогда можно влиять на умы людей, склоняя к принятию нашего мнения об истинной вере, а если еще такие слова будут звучать на фоне музыки такого мастера, как ты, то сила слова и музыки, соединенные вместе, многократно усилят эффект.
— А давайте во время службы публично объявим о Вашем открытии, — предложил Ламберто, понимая, что его имя будет прилюдно названо и он обретет славу и почет.
— Все знания должны быть сокрыты от посторонних, ибо найдутся те, кто направят их во имя разрушения, — голос монаха был серьезен. — Такие священные знания, как умение управлять умами, следует охранять с оружием в руках. И храниться они должны у тех, кто действует от имени Господа нашего.
Ламберто даже не предполагал, что этот мудрый старец, всегда рассудительный и миролюбивый, может быть столь воинственен. Трясущимся пальцем аббат грозил куда-то в сторону, и нервозное дрожание губ выдавало его волнение.
— Но ведь не все люди захотят использовать эти знания во вред. Жестоко лишать их возможности знать правду.
«Совсем не обязательно человек должен быть сознательным лжецом, чтобы делать неверные утверждения», — подумал монах о Ламберто, но в ответ рассказал лишь о большой возможности утечки знаний, после чего развернулся и слегка разгневанный пошел в келью, оставив Ламберто в недоумении. Гнев вызвала одна только мысль о получении важных знаний сатанинскими движениями, и, как истинный приверженец церкви, он яро защищал эти знания.
Весь оставшийся день монах молился и не выходил из кельи. Прося прощение перед Богом за гнев и грубый тон, молитвы одна за другой слетали с его уст. По миллиону раз он прочел каждую из них за свою монашескую жизнь, не знавшую мирского образа жизни. В последней молитве он поблагодарил Господа Бога за чудесный день, подаривший ему неповторимую музыку Ламберто и мысль о написании письма, и аббат Теодоро счастливым лег спать. Когда он засыпал, радостная улыбка светилась на его старческом лице.
Ранним утром он по обыкновению проснулся раньше остальных. Не позавтракав, он пошел в маленький сад с посаженными в нем цветами. Оранжевые, желтые, голубые бутоны очаровывали и грели душу. Где, как не здесь, время шло вопреки всем законам, растягиваясь во множество раз. Цветы, независимо от желаний аббата, заставляли забывать обо всем и настраивали ум только на себя. Монах мог целые дни проводить, ухаживая за ними. Цветы, как и любой другой элемент природы, были живыми, и он, зная это, проводил время за разговорами с этими красивейшими созданиями, внимательно прислушиваясь к их реакции на сказанные им слова. Они обучали его, когда он произносил разнородные слова, в том числе и бранные, с разной эмоциональной окраской и прислушивался к их реакции, полагая, что подобную реакцию будут испытывать все живые существа, в том числе и люди. Много раз замечал он, как завядшие цветы оживали после того, как он тепло и по-доброму разговаривал с ними. Общались цветы на каком-то непонятном монаху языке, схожем с передачей мысли на расстоянии, только мысли эти шли не в голову, а прямиком в сердце.
В умиротворенном настроении он склонился над кальцеолярией и носом втянул в себя её аромат. Стараясь сохранить в памяти запах, он отошел в ту часть дворика, где никто ему не мешал, и начал медленно делать круговые движения головой, потом тазом. Хорошо размявшись, он сел на траву и отдышался — возраст брал вверх. Сейчас он уже был совсем не в той физической форме, как даже двадцать лет назад, но ссылаться на возраст и прекращать утреннюю зарядку, с которой начиналось его утро на протяжении семидесяти лет, он не собирался. Немного отдохнув, он поднялся, помолился и начал приседать.
«Один, два, три, четыре, — мысленно считал Ламберто, вышедший вдохнуть свежего воздуха после ночи, проведенной в кельи, — восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Хорош он для старика… Только зачем ему, защищенному Богом, это надо?»
Монах выпрямился, тяжело дыша. Мышцы в ногах жгло, а колени ломило, но у аббата на душе было приятно, ведь он выполнил самую тяжелую часть зарядки, и теперь дело оставалось за малым. От активных махов руками кровь гонялась по всему телу, и пропускавшее её через себя сердце быстро стучало.
— Для чего ты это делаешь? — спросил Ламберто.
— Физическая сила нужна для того, чтобы чувствовать себя защищенным, — ответил монах, не оборачиваясь.
— Зачем? Ведь есть Бог, и он защитит тебя.
— Бог есть. И когда он решит испытать меня, я буду готов.
Ламберто еще постоял немного, с надлежащим интересом наблюдая за движениями аббата, и, поклонившись, удалился. В его поклоне можно было заметить подхалимство и намеренную учтивость, словно он хотел произвести хорошее впечатление.
Ламберто было тяжело пристраиваться к размеренному ритму жизни монашеского общества, с их регулярными молитвами, молчанием и углубленностью. Для него, человека мирского, любившего увеселительные мероприятия, пьянки, женщин, жизнь в монастыре казалась затворничеством. Но, прошедшему через жизненные испытания пусть и не с высоко поднятой головой, ему требовалось уединение, для восстановления веры в людей, и стены монастыря как ничто иное способствовало этому. То, что раньше казалось Ламберто чуждым, стало частью его жизни; и с точки зрения пройденного этапа он смотрел на монашеское умиротворение, и было в этом умиротворении что-то чарующее, так не хватавшего ему в мирском обществе.
Пройдя в церковь, он встал посреди зала и, в умиротворении начал смотреть на висевшие иконы. Атмосфера монастыря в целом, взывала к уравновешиванию и созиданию, а здесь, в окружении икон и свечей, необычном, свойственном только церквям запахе, средним между воском от свеч, камней и чего-то еще, содержалось спокойствие, подобно которому еще не приходилось испытывать. Людей не было, и никто не мог помешать необычному уединению с атмосферой церкви, кажущейся не пустой комнатой, а помещением, заполненным божественным присутствием. Ламберто ощущал что-то чужеродное, но это чужеродное было ему приятно.
Музыкант чувствовал себя окруженным вниманием. Со всех икон на него смотрели святые, канонизированные люди, ставшие примером человеколюбия, призывавшие своим примером к добру: Божья Матерь в окружении ангелов, и тот, кого называют богом, Иисус. Крылатые мальчики, изображенные в разных позах, но не переставшие от этого быть милыми и вызывавшие трепет души, смотрели на него добрым и сожалеющим взглядом. Даже те, которые были воинственно настроены и держали в руках луки, пускали свои стрелы лишь ради любви, разрезая путы страха и гордыни. Свет падал на иконы сквозь витражи с изображенными библейскими сценами, придавая им мистическую реалистичность.
Переходя от иконы к иконе, он почти на каждой встречал изображение этих милых детей, круживших вокруг главного героя. Играя порой даже незначительную на первый взгляд роль в изображаемом действии, крылатые существа были ценны для художника, и он, намеренно показывая их значение в жизни людей, делал акцент на их значимость, тщательно вырисовывая малейшие фрагменты.
Половицы скрипели под маленькими шажками Ламберто. Медленно, не торопясь, впитывая в себя атмосферу и умиротворяясь от внимания, оказанного святыми, он сам не заметил, как сделал круг по внутреннему залу церкви, и вновь оказался напротив иконы Божьей Матери. Он был настолько погружен в священные письмена, что сидевший на одной из скамей аббат Теодоро, мог позволить себе долгое любование преобразованием не каявшегося грешника в верующего, под влиянием католических икон. Ламберто возвращался в реальность, но пережитые чувства Божественного присутствия задели сердце, готовя почву для перехода к духовному образу жизни.
Деревянная скамья скрипнула, окончательно вернув Ламберта в реальность, и аббат поднялся с неё, поняв, что привлек внимание музыканта. В глазах вчерашнего грешника монах наблюдал отпечаток присутствующей недавно Божественности, и в груди приятно заиграло.
— А существуют ли ангелы в действительности? — спросил Ламберто, вновь переведя взгляд на икону.
— Конечно, существуют, — без капли сомнения ответил аббат, всходя на амвон.
— И вид у них такой же, как на иконе?
— Возможно, — ответил аббат, слегка задумавшись. — Издревле пошло, что пишущие иконы люди, были святыми, наделенными даром видеть больше нашего. И в иконах они писали то, что видели в действительности.
— А может, их нет, — с небольшой язвительностью, исходящей из глубины души, неверующей её части, заметил Роберт, — и это все человеческая выдумка? Как же Вы можете утверждать, что они существуют, если Вы их не видели?
— Я их чувствую. Чувствую каждый миг своей жизни. Они всегда рядом! Особенно, когда я сплю или мне нужна помощь.
Ламберто с сомнением посмотрел на монаха, потом на икону, и пошел к органу, оставив монаха наедине с собственными мыслями. Несмотря на сошедшую благодать, мысль о существовании мальчиков с крыльями была недопустима для его понимания.
«А почему только у меня? — задумался монах, присматриваясь к ангелу, изображенному рядом с девой Марией. — Скорее всего, они есть у каждого человека. Только кто-то верит в них и принимает, а кто-то отвергает, — и он вспомнил момент из далекого прошлого, когда умерли его родители, и его подобрал священник, приведя в монастырь. — …Должно быть, они помогаю только в тех случаях, когда их об этом просят сами люди и если им не запрещает этого Бог. Да. Бог может и запретить им помогать людям, если человек собственными силами должен что-то сделать или прийти к Свету через болезни, страдания или другие испытания… А может(!), не Бог сам помогает людям, когда они его просят, а только, услышав их просьбу и уже приняв решение, разрешает ангелам прийти на помощь своим подопечным. Получается, что ангелы совсем не имеют собственной свободы воли: или Бог должен просить их помочь человеку, или человек сам, своими молитвами, обращается к ним. Тем более, что если есть демоны, должны быть и ангелы!»
Звук органа прервал его размышления. Сейчас аббат Теодоро слышал музыку именно в таком исполнении, в котором должны будут услышать прихожане, пришедшие на службу. Источника звука не было видно, и от этого создавалось впечатление, что звук исходит из самого монастырского пространства. Это было великолепно. Упав на колени перед иконой Божьей Матери, аббат принялся читать молитву, постепенно впадая в религиозный экстаз:
Отче наш, сущий на небесах!
Да святится имя Твое;
Да придет Царствие Твое;
Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
Хлеб наш насущный дай нам на сей день;
И прости нам долги наши,
Как и мы прощаем должникам нашим;
И не введи нас в искушение,
Но избавь нас от лукавого. Аминь.
Из последних сил он закончил читать молитву в третий раз, отдав всего себя служению Господу, и, упав перед иконой, тихонько заплакал. Усталость свалила с ног, но Любовь к Богу и всему живому распирала. Ярко сконцентрированная в груди, она слезами радости катилась по его щекам.
