Человек с планеты Нибиру, главы 9-10
— Что ты видел?
— Когда ты сказал расслабить мозг, я увидел лес, а за ним простиралась степь.
— И что дальше?
— А потом все пропало. Исчезло сразу, как только я попытался вспомнить, где мог видеть подобное.
— Я тебя поздравляю. Твое первое же практическое занятие дало результат. Ты увидел. Я не знаю что, но увидел. Опиши мне это.
Описать увиденное оказалось тяжело. Я по-прежнему видел этот образ перед внутренним взором, но не мог подобрать слов, четко описывающее видение.
— Оно было как бы за тонкой пленкой, но я чувствовал, что нахожусь там на самом деле. Что это может быть?
— Да все что угодно. Описанного тобой явно недостаточно, чтобы понять, где ты очутился. Тебя могло выбросить на уровень мыслей-образов, или в Акаши, ну или в какой-то другой мир. Могло быть все что угодно.
— Хорошо, хорошо, — взволнованно тараторил я. — Тогда почему оно исчезло? Или видения все такие короткие?
— Главная помеха в магии — это мысли, лезущие в голову совершенно непроизвольно, но которыми можно управлять. Вот именно это было причиной, прервавшей твой первый опыт. Научись входить в состояние беспамятства. Это тот момент, когда мыслей в твоей голове нет и ты ничего эмоционально не испытываешь. Это состояние полной свободы. Его можно достичь в момент, когда садишься в медитацию и убираешь свои мысли. Еще есть одно упражнение, которое я сам для себя выработал еще в юности. Для этого тебе надо настроить свое зрение так же, как в тот момент, когда ты пытаешься увидеть ауру человека, именно ауру, а не другие миры, но только не сосредотачиваешься на чем-то, а смотришь в максимально далекие стовосьмидесятиградусные точки, и постепенно убираешь все свои мысли. Ты просто есть, и все. Примерно такого же состояния можно достичь в момент осознанного движения. Это когда ты двигаешься, полностью концентрируясь и осознавая свое тело. В этот момент ты чувствуешь все свое тело, одновременно каждую его клеточку и не имеешь возможности отвлекаться на мысли. Это очень приятное ощущение. Тебе нужно научиться запоминать эти ощущения и испытывать их по своему желанию. А теперь пробуй еще раз.
Я повторил всю процедуру расслабления вновь.
Расплывчатые образы поплыли перед внутренним взором. Их резкость становилась все четче, и скоро я очутился в незнакомом месте. Редкий лес стоял вокруг меня, а с земли поднималась тонкая струйка дыма. Присмотревшись, я увидел несколько человек. Танцуя, они создавали круг, в центре которого горел костер и стоял высокий мужчина в кафтане, нагруднике, головном уборе и в накинутой поверх всего этого медвежьей шкуре. Вся одежда была богато украшена. Танец был очень необычен и достоин внимания, но меня больше заинтересовал мужчина в медвежьей шкуре. Я висел в воздухе, но хорошо ощущал царящую атмосферу. Подо мной проводился шаманский ритуал. Все образующие круг люди относились с огромным и беспрекословным уважением к стоявшему в центре шаману, что прибавляло ему сил. Ударяя в бубен, шаман бормотал какие-то заклинания, и танцующие в круге повторяли их за ним.
Мое хрустальное видение разбилось на множество осколков воспоминаний, оставив непередаваемые ощущения. Это было потрясающе и необычно. Я вновь пережил канувшие в лета события, о которых не подозревал, и даже, несмотря на все услышанные из уст Эдгара истории, до конца не верил. Скорее всего, оно относилось к татаро-монгольскому периоду моего существования, о котором когда-то рассказывал мне Эдгар. Правду говорят люди, что невозможно осознавать то, что не испытывал на себе. Можно во что-то верить, но не знать. В этом и заключается недоверчивое отношение многих людей к магии и невидимым мирам. Их ум отказывается принимать это из-за своей рациональности, чрезмерной веры фактам и страха перед неизвестностью. Странно, но из разговоров со скептиками, я понял, что они отрицают существовании других миров, ссылаясь на отсутствие фактов, но при этом же боятся любого негативного воздействия с их стороны.
— Теперь я могу наблюдать за событиями прошло сколько угодно, — радостно твердил я, окрыленный успехом.
— Это умение, ровно как и другие «чудеса», в твоем понимании, — всего лишь цветы на обочине дороги духовного развития. Если начать погружаться в эти «мелкие чудеса», то можно уйти с дороги так далеко, что обратно выбраться будет крайне сложно, а порой и просто невозможно из-за большой концентрации на мелочах. Более того, ты не всегда будешь видеть истории прошлых воплощений. Тебе покажут то, к чему готово твое сознание.
— Значит, я всегда буду видеть разные события?
— И в разных видах. Тебе следует знать, что существует несколько видов видений. Одно из них можно даже отнести к галлюцинациям, те, что переживают люди, употребляющие наркотики и другие психотропные вещества. Дело в том, что видение может быть чистым, когда предсказатель видит будущее или прошлое таким, как оно должно быть в точности, а есть такие, которые зашифрованы в виде образов, свойственных человеку, в виде его страхов и радужных переживаний. Только настоящий маг может испытать истинное видение, но, как правило, многие видят сплошную несуразицу, для осознания и понимания которой уйдет масса времени, или морок.
— А что видишь ты?
— У меня, как правило, чистые видения, особенно относительно моего прошлого.
– Расскажи, Эдгар, мне о них, — попросил я.
Магистр закрыл глаза и прислушался к голосу сердца.
— Ну, хорошо, если ты так хочешь. Только ты ведь понимаешь, что рассказ о прошлых жизнях займет массу времени?
— Ну, как минимум несколько жизней, если говорить обо всем подробно.
— Поэтому расскажу тебе о них очень коротко.
Приготовившись слушать, я удобно устроился на траве. Мысль о том, что где-то глубоко в моем подсознании спрятана информация о моих прошлых воплощениях, очень интриговала меня.
— Началось все с Египта, когда я был жрецом в одном из храмов, потом была Греция, где я потерял очень много энергии от незнания Вселенских Законов. Мое подсознание их знало, но я оказался слишком погружен в материальные ценности, что даже не слышал его. Потом был жестокий Рим с его рабовладельческим строем и никчемностью человеческой жизни. Я до сих пор вспоминаю пережитое со слезами на глазах. Ты даже не представляешь, через какие унижения приходится проходить, когда являешься вещью своего господина. Потом была какая-то теплая страна, по-моему, Португалия. Тогда я умер совсем юным, мне было около шестнадцати лет. Мы плыли на корабле и были атакованы пиратами. А вот после Португалии мне пришлось примерить на себя роль женщины. Должно быть, это была первая эмансипированная женщина в мире, — рассмеялся Эдгар. — У меня была хорошая семья, и я их очень любил. Как раз в тот период я увлекся чародейством и проводил много времени у одной знахарки, раскрывавшей мне секреты трав. После женской роли я пережил испытание «слепым фанатизмом». Был монахом, которого в заключении его длинной жизни сожгли на костре. Если бы ты знал, как мне сейчас стыдно за совершенные тогда поступки. Еще никому я не рассказывал о том рождении. Я помогал темным силам клеймить людей, искренне веря, что делаю все правильно и согласно божией воли. Потом была царская Россия с царизмом, граничившим с жестким тоталитаризмом и голодом её народа. Подведя итог, хочу тебе сказать, что, несмотря на все ужасы этой Игры, она является великолепным практическим уроком внутреннего развития.
— И все? — удивился я. — Слишком лаконично у тебя получилось.
— Могу только добавить, что каждый из нас на протяжении жизней пробует себя в разных ролях, и они редко когда повторяются. Может повторяться лишь одно из направлений, которым ты будешь заниматься параллельно со своей основной задачей, как например, музыка, или изобразительное искусство, или литература: здесь все зависит от уровня духовного развития самой сущности. В одной жизни тебе может быть дана роль музыканта, чтобы ты посвятил себя целиком музыке, а в другой — музыка будет для тебя лишь хобби, в котором ты не добьешься признания, и от этого будешь страдать. Ведь подсознание знает, что ты гений, помнит твои прошлые музыкальные победы, но не может смириться с тем, что сейчас ты не признан, и вызывает в тебе страдания. Допустим, человек — писатель. Он пишет из жизни в жизнь, но о разном. О том, что ему ближе в данной жизни. То есть литература не будет являться для него единственной дорогой, но будет сопутствовать на протяжении всех жизней. Для меня таким направлением является магия. В Египте я был жрецом, до моего пленения в Риме я был воином племени тенктеров, будучи девушкой, занимался чародейством, в монашестве изучал многие оккультные науки. Возможно, и в других жизнях я испытывал интерес к оккультному, но сейчас я этого не помню. За время этой жизни я вспомнил почти все, что знал прежде, и узнал много нового. Еще ни в одной из прошлых жизней я не владел таким количеством Знаний. Сейчас я знаю все о мироздании и движении энергии, и в сравнении с прошлым, я развил свои способности до предела человеческих возможностей.
— А причем тут воинственность в племени тенктеров? Разве есть связь между воинами и магами?
— Смотря на каком уровне изучать военное дело. Если учиться только бить и качать мышцы, то никакой, а если пытаться познать себя через военное дело, научиться работать с энергией, но эти два направления неразрывно связаны. Мы живем в дуальном мире, где все строится на борьбе, соответственно и познавать его лучше с точки зрения воина. Идя путем воина, можно совершенствовать до бесконечности свое физическое тело и внутренний мир, ведь магия, это ничто иное, как один из внутренних стилей боевых единоборств.
Я задумался над сказанными словами, и что-то в мое голове стало шевелиться. С детства мне нравилось наблюдать за сражениями и драками, и я видел в них что-то более захватывающее, чем примитивное мордобитие. Не знаю, был ли я прав или нет, но мне показалось, что это и было ниточкой, уцепившись за которую, я мог познать себя и магию. Но моя лень оказалась сильнее, и интерес к боевым искусствам так и остался на уровне праздного любопытства. Единственное, что я умел хорошо делать, если говорить о военных навыках, так это фехтовать.
— А можно более подробно вспомнить прошлые рождения? Я имею в виду не сам род деятельности, а как именно осуществляется этот род деятельности, сам процесс, — спросил я, решив пока не развивать тему боевых искусств.
— Если постараться, то можно.
Пока мы разговаривали, солнце взошло высоко, и парк наполнился прохожими. Больше нам здесь было нечего делать, и, поднявшись, мы отправились к Эдгару. Сонные лица прохожих попадались нам навстречу. Сегодня была суббота, и мало кому хотелось вылезать из своих постелей и идти на улицу, несмотря на прекрасную погоду. Только на лицах детей можно было увидеть счастливые улыбки. Я улыбался, глядя на них. Было уже обеденное время, и, проходя мимо небольшого домика, Эдгар свернул к нему, предложив зайти к Хартворту.
Я уже несколько дней не видел Виллиама, и мне хотелось поведать ему о сегодняшнем успехе. Дверь нам открыл дворецкий и, пригласив пройти внутрь, сказал, что мистер Хартворт совсем недавно лег спать.
— С ним все в порядке? — озабочено спросил Эдгар.
— Честно признаться, мистер Руиндорф, не очень, — сказал он и покосился на меня. — Он не спит уже несколько ночей подряд, и я очень беспокоюсь о нем. В последнюю ночь, когда он спал, это произошло около недели назад, я услышал грохот, донесшийся из его комнаты посреди ночи. Прибежав, я увидел его лежащим на полу среди разбросанных книг. Сначала я подумал, что он встал с кровати, чтобы куда-то пойти, и упал. Только рассмотрев его с зажженной свечой, я понял: дело здесь нечисто.
Дворецкий был очень взволнован и, закончив свой короткий рассказ, предложил нам пройти внутрь. Мы зашли в зал, а он отправился на кухню, чтобы принести чай. Ситуация требовала молчания, и я молчал, посматривая на задумчивое лицо Эдгара. Внутри дом Виллиама сильно отличался от его внешнего вида. Здесь было все аккуратно и чисто. Должно быть, это была заслуга его дворецкого, с которым мы так и не познакомились. Дворецкий не заставил нас долго ждать и скоро вернулся в комнату, неся чай и пирог. Я был голоден, и пирог с картошкой и мясом был как нельзя кстати.
— Несколько дней назад я встретил мистер Хартворта, когда он вернулся после какой-то встречи, — начал дворецкий. — Он выглядел очень уставшим и изможденным, словно разгружал лодки. Отрешенно посмотрев на меня, он побрел в спальню. Я спросил, как он себя чувствует, на что мистер Хартворт ответил странную вещь. Он был не в себе, и от этого слова казались особенно странными.
— И что он сказал? — поинтересовался Эдгар.
— Он сказал, что ощущает, будто часть его тела находится не там, где следует.
— У него было ощущение раздвоенности?
— Видимо, да.
— Должно быть, это результат вытеснения эфирного дубля, — сказал Эдгар, повернувшись ко мне.
Я молча покивал головой и вопросительно взглянул на дворецкого.
— Он вел себя подобным образом уже несколько дней, — ответил дворецкий на мой взгляд.
С неприятными ощущениями мы покинули дом Виллиама, так и не увидев его.
— А он мог оказаться на полу в результате отдачи астральной борьбы? — спросил я, когда мы отошли от его дома.
— Откуда такие познания, Герд? — без капли юмора спросил Эдгар.
— Ты ведь разрешил мне пользоваться книгами из твоей библиотеки.
— Может быть, и отдача астральной борьбы. Мне трудно сейчас говорить об этом, поскольку нужно разговаривать с самим Виллиамом и уже на основании его собственных ощущений строить заключение. Только Вилли может точно передать слуховые, обонятельные и зрительные ощущения.
Эдгар был прав.
— Как ты думаешь, почему он не обратился к тебе за помощью? Ведь ты мог ему помочь или что-нибудь подсказал, — спросил я.
— Вилли очень опытный оккультист, и, возможно, уверенность в своих силах не позволяет ему прийти. Самолюбие свойственно всем людям без исключения.
Дома у Эдгара все было без изменений. Галахан был рад видеть меня и хотел уже накормить, но я отказался. Вместо этого мы поднялись в кабинет. Я был по-прежнему возбужден от пережитого видения в парке, но вот Эдгар, казалось, уже совсем забыл о нем, и все его мысли были связаны с Виллиамом. Глаза выдавали его переживания.
— Эдгар, а тебе интересны приведения? — спросил я, стараясь увести его мысли от переживаний за Виллиама.
— Приведения, полтергейсты, НЛО — это все узкие направления того, что называется жизнью, — без капли интереса ответил он и, достав увесистую книгу, начал перелистывать страницы.
— Почему ты так переживаешь за Виллиама? Разве не ты всегда твердишь, что каждому воздается по заслугам и на все есть причина?
— Ты совершенно прав. Только я не волнуюсь о нем, а думаю, чем могу ему помочь. Любая астральная атака — это испытание, и чем оно серьезнее, тем выше уровень знаний у жертвы. Чем человек больше знает и умеет, тем чаще и серьезней выпадают испытания на его долю. Если Вилли перейдет сейчас в другой мир, то, возможно, это будет для него лучше, но от этого не станет лучше живущим на этом плане людям. Вилл — кладезь добра и Знаний, поэтому я хочу задержать его здесь на как можно больший срок, тем более что и сам он не против.
— А если он против?
— Не против. Мы уже поднимали с ним этот разговор. Я полагаю, что он знает, с чем имеет дело, поскольку ведет себя соответственно. Когда человек готовится к астральному нападению, он днем спит, а ночью бодрствует. Ночью, а особенно в полнолунье, люди с развитыми экстрасенсорными способностями особенно восприимчивы к воздействию из тонких миров. Запомни это. Кто знает, может, тебе это когда-то пригодится.
— А как Виллиам может быть полезен живущим людям, если он практически ничего не рассказывает?
— А это еще один из Вселенских Законов. Все, что делает человек, является достоянием всей планеты и живущих на ней людей. Весь опыт уходит в коллективное сознание планеты и оттуда распределяется на всех обитателей. Каждый из нас знает абсолютно все и обо всем, что происходит, все, что было и что будет. Расскажу тебе об одном бытующем среди определенного круга лиц мнении и своем взгляде на него, а там посмотрим, поймешь ли ты, что я имею в виду, или нет.
Некоторые полагают, что в раю те, кто был при жизни монахом, имеют самый низкий статус, так как они жили для себя, в отличие от людей, кричащих во всеуслышание о Любви, Добре, и жертвовавшими собой ради других. Соответственно, что активные люди занимают высокий статус в раю.
Лично я не согласен с тем мнением. Каждый должен заниматься своим делом. Роль монахов неумолима! Ведь именно они поднимают всечеловеческий уровень сознания до высот. Роль монахов — действовать на более тонких энергиях, чем физический мир. Своими молитвами монахи просят Бога о милосердии и прощении грехов. Они сами не понимают, но просят о стирании кармических грехов с человеческого рода. Монахи делают именно то, что многим людям не свойственно из-за суетливости и нетерпения.
Я не стал дальше расспрашивать Эдгара и, взяв книгу о Египте, принялся листать её. Увидев на одном из рисунков изображение фрески с египетским фараоном, я перестал перелистывать страницы и всмотрелся в рисунок более внимательно. На нем был изображен человек в странных пропорциях и головном уборе, напоминающем продолжение головы.
— Этот шлем у фараонов был чем-то вроде короны? — спросил я.
Эдгар удивленно поднял голову. Перевернув книгу, я показал ему рисунок. Такого смеха я не слышал от него ни разу.
— Многие строят предположения об этой форме, но такое я слышу впервые, — смеялся он.
— Ну, так может, тогда скажешь, что это? — раздраженно попросил я.
— Это настоящая форма их головы. Дело в том, что первыми фараонами были существа более высокого уровня сознания и они действительно имели вытянутые головы. Это уже потом земные люди, ставшие фараонами, носили подобные уборы, являвшиеся лишь атрибутами власти, подражая высокоразвитым предшественникам.
Я встал из кресла и подошел к окну. Снаружи было по-прежнему пасмурно и свежо. Прохаживаясь по комнате, я наткнулся взглядом на одну из стоявших на полке книг. Полка была полностью заставлена книгами, но мой глаз обратил внимание именно на эту, будто она чем-то выделялась из остальной массы. Достав книгу и прочитав название, я понял, что книга посвящена христианской религии. Спросив у Эдгара разрешения, я решил взять эту книгу домой и изучить её.
Время летело незаметно, и скоро наступил вечер. Мы попрощались с Эдгаром, я взял книгу и вышел на улицу. Лондон, пожалуй, — самый загадочный город мира. Вся его атмосфера, начиная от улочек и заканчивая соборами и замками, насквозь пропитана мистицизмом и покрыта завесой тайны, особенно в вечернее время суток. Постоянная пасмурность и моросящий дождь словно погружают каждого жителя в одну большую магическую церемонию. В этот вечер тучи были низко, и, казалось, темное небо опустилось на самые крыши. Погруженный в мысли о Виллиаме и собственном видении, я не заметил, как добежал до дома. Помнил только, что я шел быстрым шагом, не обращая внимания ни на что вокруг.
Дверь мне открыл Роланд, и на мой вопрос — заходил ли кто нибудь? — ответил отрицательно. Я сразу же пошел наверх, в комнату. Мне было очень странно ощущать, что люди, некогда бывшие мне друзьями, словно испарились. Они не давали о себе знать, не заходили в гости и, встретив меня на улице, делали вид, что не заметили, или тут же начинали спешить по своим делам. Неужели их со мной связывала только выпивка и кутежи? Мне было странно и обидно от их поступков. Порой обида была столь сильной, что слезы невольно наворачивались на глазах. А ведь я не сделал им ничего плохого, за что мог бы заслужить подобное отношение.
Раньше все было иначе. Мои друзья приходили ко мне и звали провести вместе время, которое порой растягивалось на несколько суток. Мой друг Майкл Колл был частым гостем в моем доме, а Розабель, Саманта и многие другие девушки часто оставались у меня до утра.
Зайдя в комнату, я сразу сел за изучение книги, стараясь убежать от обидных мыслей, и с первой же страницы мне удалось целиком погрузиться в материал. Читать было интересно. Настолько интересно, что я перепрыгивал через строчку и по смыслу догадывался о пропущенном месте. Книжка оказалась «съеденной» за один присест. Когда я очнулся, было уже утро, а ощущения от прочитанного бурлили во мне. Во что бы то ни стало мне нужно было увидеться с мистером Дионом, специалистом по религиям, и пообщаться.
Часто бывало, что закончив читать книгу, я чувствовал в себе какие-то силы, чтобы создать что-то новое, но сейчас было иначе. Полчаса я сидел, положив голову на стол, и смотрел на горящую свечу. Внутри была приятная истома, и хотелось создать что-то грустное, подходящее моему внутреннему состоянию:
Горит печальная свеча
На фоне звездочного неба,
Бросает свет на пустоту
И одиночество мое.
Пустая комната во мне,
А может, я в ней — все едино.
Не замечаю голых стен,
И только боль царапает в груди.
Свеча горит — за мною наблюдает,
Своим сияньем освещая мне лицо.
Свеча молчит, лишь изредка кивая,
Когда почувствует, как сердцу тяжело.
Удары сердца с каждым стуком громче
И отдаются пульсом в голове.
А воздух с каждым вздохом гуще,
Совсем не тот, что ночью в ноябре.
Жар от огня приятно греет руки,
Когда подносишь их над пламенем свечи.
Но этот жар едва ли будет долгим,
Чтоб растопить весь лед в моей груди.
