Человек с планеты Нибиру, главы 9-10
***
Генерал Ришар де Монсепье направлялся в Версаль из Парижа, когда неожиданно поднялся сильный ветер. Прежде светлое небо затянули темные тучи, и разразилась гроза. Дождь полил с неба, больно ударяя каплями по спине и голове наездника. Словно предчувствуя дурное, генерал гнал Аттила во дворец, пробиваясь через сплошную стену дождя. Сильные порывы ветра сносили скакуна с дороги, а могучие многовековые деревья скрипели и гнулись под тяжелым дыханием ветра. Но ни шквалистый ветер, ни дождь, заставлявший Аттила и его всадника скакать вслепую, не могли их остановить. Молния то и дело разбрасывала свои щупальца по всей черной небесной чаще. День в момент сменился ночью, и, только когда сверкали молнии, можно было рассмотреть дорогу. Ришару приходилось запоминать дорогу в моменты вспышек молнии и, выводя Аттила на нужный курс, скакать вслепую до следующих проявлений Божественного гнева, ставших для него спасением. Слепые скачки по узким улочкам города были опасны. Повсюду бегали перепуганные люди, то и дело попадая под копыта, и высокие кирпичные стены могли сделать столкновение болезненным.
После очередной вспышки молнии Ришар увидел версальский дворец, зловеще поблескивавший за плотной стеной дождя. Ворота находились совсем близко. Охранявшие его военные попрятались под навесы, и всадник проскочил мимо них, не встретив никакого сопротивления. Закравшееся чувство тревоги теребило душу, не давая возможности адекватно и логически думать. Наполненный этим чувством и промокший насквозь, он вбежал в замок и, ничего не замечая, устремился в свои покои. Он нервно постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, навалился на неё. Дверь не поддалась. Несколько раз он с силой ударил её ногой и, разбежавшись, вынес резную дубовую дверь плечом. Нет никого страшнее человека, находящегося в отчаянии.
Ришар вбежал в комнату и увидел Дьедонне. Она лежала на полу рядом с кроватью. Её некогда красивое личико было обезображено, и от тела исходил сладкий тошнотворный запах полуразложившегося тела. Генерал бросился к ней, упав на колени перед телом возлюбленной. Мысли его путались. Перед глазами нависла мутная пелена. Трясущие руки приподняли изувеченное тело и прижали к себе. Крик скорби вырвался из его груди, распугав всех услышавших его. Он лишился всего, имевшего для него смысл. Все мысли о будущем были разбиты на мелкие осколки, собрать которые было не по силам никому.
Прибежавшие на крик слуги, увидели некогда красивую девушку, превратившуюся в обезображенное существо, покрытое трупными пятнами, и склонившийся над ней темный силуэт генерала. Силуэт стоял на коленях, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и дергался, как в припадке. Увидев, что случилось непоправимое, слуги испуганно встали, понимая, что нужно что-то делать, но каждый из них боялся подходить к обезумевшему полководцу, глаза которого были полны безумия. Кто-то из них побежал за доктором.
Разбросанные осколки разбитого бокала лежали на полу вокруг Дьедонне. Ришар поцеловал её в лоб и, взяв на руки, переложил на кровать. На ватных ногах он отошел на несколько шагов и рухнул как подкошенный. Его огромная физическая сила оказалась слабее душевных мук. Он лежал на груди, уткнувшись лицом в ковер, и плакал. Испугавшаяся прислуга побоялась подходить к нему, зная, что он способен на страшные вещи.
А ведь пролети эта любовь мимо, и все было бы иначе. Не было бы волнительных ожиданий, гуляний по парку, срезанных роз, поездки в карете, трепетных и нежных чувств, но вместе с ними не было бы и страданий от потери любимой. В один момент его любовь стала его печалью. Любовь и печаль — два неразлучных термина, всегда идущих под руку и проявляющихся в разных ипостасях. Если бы не встреча, любовь бы не задела уставшее сердце своим острым крылом, больно ранив его. Но это все «было бы», а получилось то, что получилось, и безутешные страдания Ришара причиняли нестерпимую душевную боль.
Только для Дьедонне он был готов доставать звезды с неба и нырять в морские пучины за жемчугом. Он готов был дарить ей закаты и восходы, все небо, накрывавшее их, и землю, по которой ступали её босые ножки. Ради неё он мог бросить все государственно важные дела и богатства и бежать из страны, и непременно сделал бы это, будь она жива.
Генерал сдержал обещание. Он не позволил Дьедонне потерять его, но он потерял её сам. Для него это было самое страшное, но для девушки это уже не имело значение, и это чуть-чуть, лишь самую малость, но все-таки успокаивало его, что эти страдания были лишь его, а не любимой Дьедонне. Он был рад, что ей никогда не придется испытать того, что испытывает он, потому что это было страшно. Даже самому лютому, самому заветному, кровному врагу он бы не пожелал своих переживаний.
Прибежавший доктор посмотрел на тело Дьедонне и констатировал летальный исход, едва взглянув на тело. Его громкий крик с просьбой всех покинуть комнату привел в чувство ошарашенных слуг. Двое из них, на свой страх и риск, подняли генерала и, держа его под руки, вывели в коридор, усадив в кресло. К их удивлению, он не пытался сопротивляться и вырываться, а просто мирно подчинился. На своих губах он еще ощущал сладость её нежных губ, которую не в силах было стереть время, дожди и новые переживания. Его душа застыла в холодных сумерках без огненной любви, горевшей в нем последнее время и возрождавшей уставшую душу из пепла мирской грязи.
Доктор вышел из комнаты через несколько минут.
— Её отравили, — сказал он. — Кто-то подсыпал ей яд в бокал с вином. Или яд уже был в бутылке вина, — добавил он, аккуратно покрутив в руке красиво украшенную бутылку.
Ришар поднял ничего не выражающий взгляд на доктора. В глубине подсознания он понял, что ничего не подозревавшая красавица выпила яд, предназначавшийся для него. Резкую слабость, тошноту и головокружение ощутил он почти одновременно, и последнее, что он почувствовал, прежде чем потерять сознание, так это ощущение сползающего с кресла тела.
Яд был широко распространен в то время во Франции. А самое страшное, он не имел противоядия. Выпивший его человек умирал быстрой, но очень мучительной смертью. При дворе предшествующих королей, Людовика XIV и Людовика XV, в связи с целым потоком убийств, совершенных с помощью ядов, проверялось все: от вилок до кусочка хлеба. Однако невинная Дьедонне видела мир таким, каким был её собственный мир в душе. Она не знала всей грязи королевских дворцов и не была готова к ней.
Сколько Ришар пролежал без сознания, он не знал. Открыв глаза, он почувствовал неприятные ощущения, и тут же память предательски воскресила трагическую смерть возлюбленной. Ришар не хотел возвращаться в страшный мир, наполненный болью. Он бы отдал все, лишь бы остаться в бессознательном состоянии, не знающим никаких переживаний и эмоций, где правит только небытие. Ведь если нет радости, не будет и горя. Нехотя он открыл глаза и понял, что лежит в гостиной. Вокруг него стояли обеспокоенные слуги, и рядом на стуле сидел врач. В добрых глазах, спрятанных за стекла очков, Ришар видел его скорбь и обеспокоенность.
— Мне очень жаль, — сказал доктор, — было очень поздно. Я уже ничего не мог поделать.
Генерал молчал, понимая, что никакой врач не помог бы Дьедонне.
— Где она? — прошептал он.
Доктор отвел взгляд в сторону, невнятно что-то произнеся. Ришар хотел переспросить, но передумал. Душевная боль затмевала желание жить, узнавать, шевелиться. Подобно опустошенному кувшину, он лежал на диване, не чувствуя никаких эмоций, кроме печали и внутренней опустошенности. Он потерял то, что еще толком не успел обрести. Тот единственный поцелуй в губы и несколько дней добра, тепла, любви были самыми яркими моментами его жизни и единственными напоминаниями о Дьедонне. Всего несколько дней, переменивших жизнь навсегда, подарили искорку большого человеческого счастья.
— Я знаю, генерал, что лекарства не смогут залечить полученную рану, но все-таки я оставлю на столе лечебные порошки, которые смогут Вам помочь, — сказал врач.
Ришар уставился в потолок. Мыслей не было, присутствовала только боль. Понимая, что ничем не сможет помочь полководцу, врач осторожно поднялся со стула и вышел. Стоявшие слуги хотели последовать его примеру, но решили остаться. Ришар продолжал смотреть в потолок, не замечая окружающих. В больших зеркалах комнаты отражался интерьер, и лишь взгляд на собственное отражение привел его в чувства. Сам себе он стал противен. Ведь именно из-за него погибла красавица Дьедонне, испившая его смерть. Это было несправедливо. Умереть должен был он, а его возлюбленная должна была продолжать жить и радовать людей своим существованием.
Что-то внутри взорвалось, и он, резко вскочив, сел на диван, отчего стоявшие рядом с кроватью слуги вздрогнули. Дикие, безумные глаза поднялись вверх и долго пристально всматривались в свое отражение. Его распирала злость, злость в первую очередь на себя, за то, что он не смог предотвратить смерть любимой. Ведь в тот момент, когда он был нужен Дьедонне, его не оказалось рядом, хотя он обещал, что будет с ней и, пока они вместе, ей ничего не угрожает. Он соврал. И от этой лжи было очень больно, она корила его больную душу. Он хотел плакать, выть, кричать, но сил не было. Увидя в зеркальном отражении стоявших слуг, он тихим, но в то же время озлобленным голосом приказал им удалиться.
Слуги суетливо забегали и скрылись за дверью, тихонько притворив её. Он вновь упал на диван и, отвернувшись от зеркального отражения, уткнулся лицом в спинку. Перед глазами было темно, и страшная тишина господствовала в комнате. Единственным спасением был побег. Побег из этой несовершенной жизни, убившей его душу. Горестные слезы покатились из глаз. Пока врач сидел рядом, все эмоции полководец держал в себе, но сейчас, оказавшись в одиночестве, он больше не мог подавлять их. Боль слезами выкатилась из сердца, но легче не становилось. Он лежал на диване и плакал. Реальность исказилась. Не было ничего вокруг, кроме боли.
Ришар вспомнил об оставленных доктором лекарствах и, сев на диван, дотянулся до них. Тело было разбитым, и все движения давались с большим физическим трудом. На придвинутом подносе стояла тарелка с высыпанным на неё порошком серого цвета. Болезненное сознание полководца приняло это за яд, вернее, ему хотелось, чтобы это оказался яд, способный лишить его душевной боли. Намеренно, не смотря в зеркало, опасаясь увидеть незнакомого себе человека с залитым слезами лицом, он высыпал весь порошок в рот и запил стаканом воды, заботливо оставленным доктором. Он закрыл глаза и, откинувшись на спинку, стал ждать своей смерти. Быть может, правы были священники, твердившие о постсмертном существовании души в аду или раю, и у него был шанс увидеться со своей любимой? В случае правдивости утверждений, исходивших от духовенства, шанс у него был, если бы не одно «но» — ему предназначался ад за все его грехи, осознанные лишь в последние дни, ну а ей, этой чистой невинной девочке, предстояло счастливое существование в раю. Здесь-то их дороги точно должны были разойтись, и Ришар понимал это.
Очень скоро боль физического тела сошла на «нет», и сознание стало проваливаться в глубокий пустой сон, длившейся больше двенадцати часов. Кто-то однажды сказал, что время лечит. Возможно, автор этих слов был прав, но ему, видимо, не были известны переживания, подобные тем, с которыми столкнулся французский генерал. Даже время было не в силах исцелить больные сердце и душу, оно только усугубляло его переживания. Чем больше времени проходило с момента смерти Дьедонне, тем агрессивнее становился полководец. Испытанный в первые часы шок, выражавшийся в полнейшей апатии и слабости, отступил, забрав с собой и прежнего Ришара, а сменившее его сумасшествие вызывало панику у прислуги и всех его знакомых. Глаза генерала оказались наполнены безумством, и таким ярым, что даже давно знавшие его слуги не видели его таким прежде.
Открыв глаза после многочасового сна, он оказался во власти злобы, граничившей с прежним отчаянием. За окном было раннее утро, когда солнце еще не встало, но звезды уже перестали сиять на темно-синем небе. Весь дворец дремал, боязливо вздрагивая от каждого шороха и скрипа. Враги пробрались внутрь — все это понимали, но боялись сказать об этом вслух. Перепуганный король спрятался в своей спальне и боялся из неё выходить, везде видя отравления и подозревая в заговорах самых близких людей. Даже поданный ему обед он заставлял отпробовать слуг прежде, чем прикасался к нему сам. Но никто не смел на него обижаться: серьезность сложившейся ситуации была налицо, и каждый мог оказаться следующей жертвой неизвестного предателя. Только Деодат безбоязненно расхаживал по дворцу, чувствуя себя в нем состоявшимся хозяином, правившим всеобщим страхом и поддерживавшим напряжение.
Зря король опасался за свою жизнь, ведь если бы кому и нужна была его смерть, то враг давно бы воспользовался близостью к нему, но, видимо, ему это было не нужно. Тихо умерщвленный король был куда хуже и бесполезнее публично опозоренного и обезглавленного правителя. О каких-то дальнейших действиях по предотвращению революции не могло быть и речи. Единственный человек, способный помочь королю и подставить свое дружеское плечо, обезумел.
Поднявшись с дивана, Ришар, шатаясь вышел из комнаты и направился в кухню, громко выкрикивая имена знакомых слуг. Ругаясь и разбивая встречавшиеся по дороге вазы, он подошел к лестнице и, схватив фарфоровую вазу, с силой швырнул её вниз, разбудив остальных обитателей дворца, еще не успевших проснуться от его прохода по коридору. Спустившись, он больно ударил оказавшегося на пути слугу и пошел дальше. Не отдавая отчета в своих действиях, он подошел к дверям столовой и ногой вынес легкую белую дверь с изображением ненавистного амура. Зловеще звуки шагов разносились эхом по большой столовой. При свете свечей он увидел тот стол, за которым в последний день встречи разговаривал с возлюбленной, когда спустился из своей спальни, долго простояв прежде у зеркала. Стол был таким же красивым, чистым, но не было за ним любимой Дьедонне. Стул, на котором она сидела, казалось, стоял на том же месте, где был в момент их последнего прощания. Злость резко сменилась теплыми воспоминаниями и он, подойдя ближе, сел на её стул. Казалось, что он до сих пор хранит её тепло, а на столе лежат худенькие ручки. Придвинувшись ближе к столу, он положил на него руки, приняв такую же позу, в какой Дьедонне прощалась с ним в их последний момент встречи. Ришар визуализировал всю обстановку зала, во всех подробностях представив их последний разговор. Ровно сложенные столовые приборы… чистая белая скатерть, с вышитыми узорами… лежащая на фарфоровой тарелке яичница… обслуживающие слуги… горячий чай… прямое светлое платье, опоясанное зеленой лентой, подчеркивавшее грудь и тонкую талию… её шелковые светлые волосы, распущенные по плечам… живые зеленые глаза, полные любви… тонкие губы, с которых были готовы в любой момент вспорхнуть нежные слова… вздернутый носик… аккуратно положенные на стол ручки.… В памяти возник последний момент встречи, когда она сделала задумчивое личико и мило пошевелила вытянутыми губками, зная, что Ришар приходит в восторг от этого. Если было бы можно, он навсегда остался в тех воспоминаниях, но эти грезы были неполными без еще одного ненавистного участника. Увидев стул, за которым сидел человек, не сумевший защитить его долгожданное сокровище, он вскочил и, схватив его стул, со всей силы швырнул через всю столовую, метясь в стеклянный шкаф, заставленный дорогими сервизами. Звонкий звук бьющегося стекла стрелой пронесся по анфиладам дворца. Все сладостные воспоминания рухнули в один момент, так же, как и секунду назад царившее спокойствие навсегда исчезло в звонких звуках бьющегося стекла и фарфоровых сервизов.
Прибежавшие за ним слуги стояли в испуганном недоумении. Они примчались на звук разбитой вазы и шли следом до самой столовой, боясь подходить ближе. Немного успокоившись, оттого что обезумевший полководец сел за стол, они хотели потихоньку разойтись по своим комнатам, но полет стула через всю столовой вновь привел их в чувство. Заметив их, Ришар криком приказал принести вина и, сдернув со стола скатерть, сел на стул среди разбитой посуды. Несколько слуг спустились в погреб и принесли с десяток бутылок вина. Вернувшись в столовую, они долго боялись подойти к человеку, задумчиво сидевшему за столом среди свеч с хищно сверкавшими глазами, периодически поднимавшимися и осматривавшими присутствующих — подобно хищному зверю, выбирающему свою жертву. Вооружившись шпагами, слуги осторожно приблизились к нему, поставили бутылки рядом и, стараясь не делать резких движений, поспешили удалиться.
