Аннунаки

Человек с планеты Нибиру, главы 9-10

— И сколько сейчас человек в вашем ордене?
— Это не совсем верно поставленный вопрос. Всего в ордене около пятидесяти человек, но все они имеют разную степень посвящения. Есть еще ученики, не являющиеся пока членами нашего ордена и находящиеся на начальном этапе обучения. Я считаю, что если человек стремится к Знаниям, то ему нельзя отказывать. Нужно только понимать, какую информацию ему стоит давать, а какую нет, поскольку далеко не все люди используют Знания во благо. Мы даем многие Знания лишь с определенных уровней посвящения. Кстати, Альберт тоже является членом нашего ордена и был одним из первых моих учеников. Он посвященный последней ступени.
Они еще какое-то время рассказывали о своем ордене, а я внимательно слушал. Их рассказ был мне местами неясен, но от этого интриговал еще больше, и мне даже захотелось стать членом их ордена. Я спросил у Эдгара, что нужно для того, чтобы стать одним из них.
— Я думаю, это тебе не нужно, — ответил Эдгар, и после его слов что-то внутри меня опустилось. — Чтобы стать хорошим человеком, со светлой душой, совсем не обязательно заниматься магией. Прости, Герберт, но магия способна испортить людей, как бы ни парадоксально это звучало. Когда человек обретает силу, он начинает видеть свое превосходство перед окружающими, и здесь его сремительно поглощает собственная гордыня.
У меня подкатил ком к горлу, и слезы едва не покатились из глаз от обиды. Я уже почти видел себя членом их ордена и строил догадки относительно навыков, какие мог приобрести, но все мои грезы разбились о заявление человека, которого Альберт назвал магистром.
— Но ведь чем бы человек ни занимался, всегда наступает момент, когда он начинает считать себя лучше остальных в каком то аспекте. Через это проходят все люди, и с этим можно справиться, — мой голос слегка дрожал, когда я пытался оспорить утверждение Эдгара.
— Герберт, я просто считаю, что тебе это ни к чему, — еще раз повторил Эдгар, сложив вместе ладони и поднеся их к подбородку.
— Жизнь — странная штука сама по себе, а с практикующими оккультистами могут случаться еще более странные вещи, чем с обычными людьми, — сказал Альберт, и кисти его рук непроизвольно сжались. — Возможно, мои слова для тебя ничего не будут значить, но я уже давно сбился со счета, пересчитывая моменты, когда проклинал себя за свои занятия оккультизмом. Мало того, что постоянно приходится сталкиваться с непониманием окружающих, которые пытаются высмеять тебя, так и воздействие тонких миров непрерывно оказывает на тебя негативное влияние. Если бы ты знал, через что мне приходилось проходить, когда я боялся засыпать, поскольку при каждой попытке подвергался психическому воздействию, ты бы никогда не решился на занятие подобного рода. Со стороны это кажется красивым и романтичным, но на практике это страшно и непривычно. Особенно поначалу, когда не понимаешь устройство мира, отвечаешь атакой на атаку и настроен враждебно ко всему, что находится за пределами твоего понимания.
Я молча сидел и внимательно слушал доводы Альберта. Из его уст они звучали очень убедительно, и я понял, что магия — это не способ повышения уровня собственной значимости перед другими, а очень страшная штука.
— Магия — это не сплошное зло, каким она могла тебе сейчас показаться, — сказал Эдгар. — Просто я считаю, что она тебе ни к чему.
Я сидел подавленным и опустошенным. Мне хотелось зевать, но я сдерживал себя. За окном уже было темно, и только горевшие свечи освещали комнату. Я был рад, что света было недостаточно и присутствующие не могли разглядеть моей подавленности на лице, но они наверняка её чувствовали.
— Не переживай, Герберт, — сказал Эдгар. — Ты всегда можешь приходить ко мне в гости, и мы обязательно с тобой пообщаемся на разные темы. Ты можешь пользоваться моей библиотекой в той мере, в которой посчитаешь нужным. Я ценю в тебе тягу к литературе и сделаю все, что в моих силах, чтобы поддержать в тебе это начинание.
— Спасибо, — поблагодарил я своего нового товарища и протянул на прощание руку. — Я благодарен тебе за столь теплый прием, но мне нужно идти.
Альберт привстал, пожимая мне руку, и вопросительно посмотрел на Эдгара. Я попрощался с Эдгаром и, тоскливо окинув взглядом все эти стеллажи с книгами, вышел. Обида разрывала грудь, и слезы вот-вот должны были покатиться из глаз. Быстрым шагом я сбежал по лестнице вниз, и, встретив Галихана, только кивнул ему в ответ, и выскочил на улицу. Одна слеза вырвалась и скатилась по щеке. Потом еще одна. Губы задрожали. И скоро слезы покатились из глаз. Я не понимал причину такой реакции, но от непонимания мне не становилось легче. Я почти бежал по улице и боялся встретить кого-нибудь из знакомых.
На улице было сыро и накрапывал дождь. Чувство обиды перемежалось с мыслями о прошедшем разговоре. Почему Эдгар Руиндорф отказал мне? Мне было обидно и непонятна его позиция. Я готов был встретиться с трудностями и испытать на себе их тяжесть. Эти их отговоры и убеждения мистера Луиндорфа не переубедили меня. Я не знаю почему, но мой мозг зацепился за тему магии и не хотел осчастливить меня своим отступлением от неё. Он постоянно прокручивал в голове разговор с опытными магами и яркими вспышками воскрешал их отказы, словно подтравливая мой интерес к этой науке.
Незаметно для себя я добежал до дома. Достав платок, я вытер с слезы и поднялся на порог. Мне было легче. Легче оттого, что я решил бросить вызов Эдгару Руиндорфу, и, несмотря на его отказ, завтра же отправиться к нему, и еще раз попытаться убедить его в моем желании узнать тему оккультного шире.
Когда я вошел в дом, Роланд сидел в гостиной и пил чай. Увидев меня, он едва не облился им, и, вскочив на ноги, уставился на меня, разведя руки в стороны. Он был удивлен моему раннему возвращению.
— Мистер Виллиамс, у Вас все хорошо? — спросил он.
— Все замечательно, Роланд. Как сам поживаешь?
— Превосходно. Я не ожидал, что Вы так рано придете… Подать Вам чаю? — мысли его были сбивчивы от растерянности.
— Нет, спасибо. Пожалуй, я пойду, лягу спать.
Было еще не очень поздно, около одиннадцати вечера, но разговор у Руиндорфа меня утомил и забрал много сил. Поэтому, поднявшись в спальню, я лег спать и, закрыв глаза, тут же уснул.
Проспал я почти до обеда следующего дня. За окном уже вовсю светило солнце, и птичий щебет пронзал сонный мозг своей острой трелью. Чувствовал я себя замечательно. Полный сил и в хорошем настроении, я спустился вниз, где Роланд уже приготовил мне яичницу с беконом и чай с пирожным. Было все, как я любил. Завтракая, я обдумывал предстоящий диалог с Эдгаром. Казалось, я учел все возможные его повороты развития и подтексты, но на деле, все, как всегда, приняло совершенно иной оборот.
Придя к Эдгару, я узнал от Галахана, что его нет дома, и когда он появится, неизвестно. Не собираясь отступать, я спросил разрешения подождать его, и Галахан любезно согласился. Он поил меня чаем с вафельным тортом, а я, еще раз мысленно пробежав все возможные вопросы Эдгара и его реакцию, повторил свои ответы. Я сидел в большом зале на первом этаже за круглым столом. С этого места я мог наблюдать за входной дверью, так что проскочить мимо моего зоркого ока Эдгар не мог. Также мне были хорошо видны лестница на второй этаж и висевший на стене большой портрет. Я всматривался в него, как завороженный, разглядывая черты лица, взгляд, видневшиеся из-под рукавов кисти рук. Символ из драгоценных камней висел у него на груди. Согласно моим предположениям, это был символ их ордена. Все мои попытки расшифровать его не увенчались успехом, поскольку значение каждого из предметов в нем ничего для меня не значило, а их символическое значение я не знал. Я выпил три или четыре кружки чаю, прежде чем пришел Эдгар. Увидев меня, он не показался мне удивленным.
— О, Герберт, пришел поговорить о книгах? Очень рад. Давай пройдем в кабинет, — поприветствовал он меня.
Я пожал его руку и пошел следом за ним. Проходя мимо портрета, я спросил о значении висевшего на груди символа, но Эдгар с юмором заметил, что значение этого символа он не имеет права открывать непосвященным, и если он мне об этом расскажет, то будет вынужден меня убить. Он говорил без улыбки на лице, но я принял это за шутку и рассмеялся, чем вызвал его вопросительный взгляд.
Мы вошли в комнату, где проходил вчерашний разговор. Эдгар снял с себя пиджак и повесил его на спинку кресла, а я все то время, пока шел за ним следом в комнату, собирался с волей, чтобы начать разговор. Сделать это было нелегко, и я решил подтолкнуть его самого к данной теме.
— Я хотел поговорить насчет вчерашнего разговора, — сказал я скованно, слегка заикаясь, словно слова проходили через непробиваемый внутренний барьер.
— И о чем именно? О медицине?
Мне казалось, что Эдгар Руиндорф смеётся надо мной, прикидываясь, что ни о чем не догадывается. Я был уверен, что он понял о причине моего прихода сразу, как увидел меня сидящим в холле.
— Не делайте вид, будто не понимаете, о чем я говорю, мистер Руиндорф, — сказал я серьезно и даже слегка грубовато. — Я имею в виду тот спектакль, что Вы с мистером Луиндорфом устроили передо мной, когда пытались подавить во мне интерес к магии. Я не понимаю, для чего Вам нужно было его сначала разжигать, если потом Вы знали, что погасите его.
— Ах, так ты об этом, — будто только сейчас поняв, к чему я клоню, произнес Эдгар. — Кое-что тебе вчера рассказал Альберт, и он абсолютно прав. Для обыкновенного человека от магии больше вреда, чем пользы. Поверь, лучше жить в своем собственном мирке, чем знать о жизни правду. Счастье человека заключается в его незнании и невежестве. Ты когда-нибудь видел по-настоящему умного человека счастливым, кроме как в моменты важных открытий? Я лично — нет. Но я каждый день вижу толпы счастливых самодовольных глупцов, полагающих, что они поймали судьбу за яйца и все знают об этом мире и жизни. Вот их счастье и есть это незнание. Сейчас с высоты своих Знаний я могу с уверенностью заявить, что Знания и Правда — это в конечном итоге счастье, но путь к ним крайне тернист, особенно если идти к нему посредствам такой скользкой науки, как магия. Этот путь сплошь состоит из прикрытых ям и замаскированных капканов, освободиться от которых будет очень сложно. Прежде чем ты испытаешь блаженство от полученных Знаний, ты испытаешь на себе всевозможные страхи и страдания, ты увидишь смерть и поймешь её назначение. Тебе придется перечеркнуть все, что ты сейчас думаешь об этом мире, и стать изгоем для окружающих. С магией ты всю жизнь будешь обречен на одиночество и непонимание. Когда ты поймешь все несовершенство человеческой натуры, ты разочаруешься в людях. Со стороны людей будет тоже реакция: они не будут понимать тебя, или же наоборот, будут чувствовать, что твои знания превосходят их, и им будет проще вытиснуть тебя из собственного мира, оставшись там единственными интеллектуально развитыми существами. И это лишь одна из негативных сторон этой науки. Магия — это то, что может убить тебя, а может и вознести до небес. Здесь, как и везде, все зависит от того, как ты будешь упорен, настойчив, аккуратен, силен и тактичен. Только в отличие от других видов деятельности, в магии цена твоей ошибки будет равна твоей жизни. Я не пугаю тебя, а лишь оберегаю от необдуманных поступков, на которые тебя толкает самолюбие и гордыня. Я видел и вижу множество людей, которые сходят с ума оттого, что встали на этот путь. Они и рады бы вернуться назад, но двери, ведущие в магию и тонкие миры, открыты для них, а закрыть их этим людям не хватает сил и знаний. Я считаю своим прямым долгом огородить тебя и любого другого от необдуманных решений.
Эдгар смотрел мне в глаза, словно пытаясь уловить мои эмоции и мысли. Мне было очень тяжело, но я не отвел взгляда и смотрел в ответ, бросая вызов. Не знаю, что на меня нашло, но слова вырвались из меня и потекли потоком сами по себе, отодвинув мое сознание на задний план. Возможно, это злость на Руиндорфа вырвалась из меня.
— Еще вчера я решил, что научусь чему-нибудь. Я решил, и так будет. Ни в чем в своей жизни я не был уверен так, как в том, что мне это нужно. Я не собираюсь вступать в твой орден, мне и без него хорошо живется, но только ты не станешь тем человеком, который воспрепятствует мне. Я благодарю тебя за помощь, которую ты оказал мне, приведя в свой дом и затронув тему магии. Это был ключ, который вошел в мой мозг, и мне осталось его только повернуть, а там будь что будет. И мне все равно, кто поможет мне его повернуть, ты или кто-то еще, но раз я чувствую, что мне это нужно, я пойду к этой цели, и никакие отговоры и доводы с твоей стороны не свернут меня с этого пути.
— Хорошо, Герберт, я больше не буду тебя отговаривать, — сказал Эдгар, глядя на меня из массивного кресла и положив руки на подлокотники, — а лучше дам тебе еще один шанс одуматься. Скоро ко мне придут некоторые члены ордена, мы собираемся у меня каждую среду, и я позволю тебе присутствовать на этой встрече, но знай, что я иду на большой риск, позволяя тебе там находиться, так что не подведи меня. Не задавай там глупых вопросов и не вступай ни с кем в конфликт, а иначе на месте сможешь нарваться на серьезные проблемы, испытав силу магии в действии.
Эдгар распустил аккуратно собранные в хвостик черные волосы и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Скоро я услышал длинный вдох, а затем такой же по длине выдох. Это продолжалось несколько минут, а потом мне надоело на это смотреть, и я, взяв со стола какую-то книгу, начал её листать. В книге были описаны совершенно не понятные мне магические церемонии. Я чувствовал, что эта книга несет в себе зло, но мне оно не могло причинить вред, так как, по определению самого Эдгара, я был защищен своим же незнанием.
Примерно через час молчаливого ожидания зашел Галахан, сперва осторожно постучав в дверь. Он сказал, что пришли мистер Брендл с мистером Хартвортом и ждут в комнате для гостей. Эдгар медленно открыл глаза и, поблагодарив дворецкого, сказал, что сейчас спустится. Галахан вышел, и мистер Руиндорф потянулся в кресле.
— Еще не передумал? — спросил он, даже не взглянув в мою сторону.
— Нет, — уверенно ответил я и встал, показывая мою готовность спуститься вниз.
Я уже был знаком с мистером Луиндорфом, и его образ не был схож с образом мага, вырисовывавшемся в моем воображении. Я очень хотел увидеть остальных членов ордена и посмотреть на них. Пока что идеально в мой образ мага вписывался только мистер Руиндорф, со своими черными длинными волосами и тяжелым взглядом. От волнения меня слегка потрясывало, ведь сейчас мне предстояло встретиться с настоящими практиками оккультных наук, знающих устройство нашего мира и умеющих значительно больше, чем обычные люди. На эту встречу в дом магистра ордена, по всей видимости, должны были прийти не рядовые члены, а посвященные последней ступени, отчего волнение только усиливалось.
— Я представлю тебя как моего старого товарища, с которым не виделся очень давно. Скажем, что ты давно интересуешься теоретической магией, но боишься прибегать к практике. Это должно расположить их к тебе, тем более что придешь ты туда со мной. И я тебе еще раз напоминаю, чтобы не оказаться в глупом положении, больше слушай и старайся ничего не говорить, когда вопросы будут касаться магии, — сказал мне Эдгар, встав из-за стола.
Мы спустились на первый этаж и, пройдя по коридору, вошли в большую гостиную, где за большим овальным столом уже сидели два человека. Увидев нас, они поднялись и двинулись нам навстречу. Одному из них было на вид лет тридцать пять. Его небритое, слегка опухшее лицо казалось заспанным, а одежда была помята. Второй же, напротив, был высокого роста, худощавого телосложения, с наголо бритой головой и в дорогом костюме, который на нем хорошо сидел. Эдгар представил меня, а двое незнакомых мужчин представились как Виллиам Хартворт — тот, который выглядел неряшливо, и Жюль Брендл — тот, что высокий и дорого одет. Мы сели за стол, и Галахан принес нам чай.
— Осталось дождаться мистера Диона? — спросил Жюль, и Эдгар кивнул ему в ответ.
Мы пили чай и разговаривали на совершенно отвлеченные от оккультизма темы. Несмотря на неряшливый вид, мистер Хартворт оказался человеком разносторонним и с замечательным чувством юмора. Его шутки были всегда уместны и никого не выставляли в дурном свете. Мистер Брендл тоже был человеком интересным, но от мистера Хартворта его отличала большая сосредоточенность на себе. В этом он напоминал Эдгара Руиндорфа. Я старался молчать и на все задаваемые мне вопросы отвечать лаконично. Должно быть, это выглядело странно, но иного выхода не было. После каждого заданного мне вопроса я посматривал на Эдгара и всегда видел в его взгляде серьезное спокойствие. Мы продолжали не торопясь пить чай и разговаривать, пока в гостиную не вошел взрослый седой человек с добрейшими глазами. Визуально он больше походил на магистра ордена, нежели Руиндорф.
Неторопливо он подошел к столу и поздоровался с каждым в отдельности. Когда дошла очередь до меня, он сначала внимательно изучил мой внешний вид, не обращая внимания на протянутую ему руку, а только потом протянул свою. Когда мы стояли с ним рядом я на себе ощущал его доброту. Очень он был схож с добрым Мерлином из сказаний о короле Артуре.
— Присаживайся, Вальтер, — предложил Эдгар. — Только тебя и ждем.
— Я прошу прощения перед всеми вами за свое опоздание и даже не смею оправдываться, — ответил седой старец, добродушно улыбаясь.
— Ничего страшного, Вальтер. Мы уже привыкли, — сказал мистер Хартворт, и всем стало весело.
Вальтер Дион сидел напротив меня и периодически поглядывал в мою сторону. Мне казалось, что он уже разоблачил меня, но пока не выдавал.
— Ты католик? — спросил меня мистер Дион, когда в ничего не значащем разговоре образовалась пауза.
— Да. А это имеет какое-то значение? — поинтересовался я.
— Просто интересно, верующий ли ты человек.
— Все люди во что-то верят. Даже атеисты верят в то, что Бога нет, — ответил я.
— Ну да, — задумчиво произнес мой собеседник. — Только знаешь, среди атеистов не сыщешь фанатиков.
— А тебе известно, что отличает человека знающего от того, кто только хочет что-то знать? — спросил у меня мистер Хартворт.
— Нет.
— Это его фанатизм. Яростная приверженность к тому, что он сам только недавно узнал. Я бы даже сказал по-другому — фанатически яростное утверждение того, что он уже узнал. Это когда человек выдает узнанное за желаемое. Но только лишь с приобретением Знаний этот пыл остывает и Истина помогает здраво смотреть на вещи, — пояснил мистер Хартворт.
Седой старец, на вид ему было лет шестьдесят, встал из-за стола и, скрестив руки за спиной, направился в сторону окна.
— Слепой фанатизм больше свойственен религиозным приверженцам, и совсем не важно, какой религии эти приверженцы поклоняются, — медленно говорил старец. — Самые кровопролитные и беспощадные войны — это войны за веру, когда брат встает против брата, а отец против сына. А самое ужасное, что организаторы этих войн называют их священными. «Битва за веру священна!» — говорят они, пуская на смерть сотни тысяч людей.
— Они совсем забыли Истину, — обратился не то ко мне, не то к старцу мистер Брендл.
— Для того чтобы забыть, надо знать, а они её и не знали никогда. Слишком давно они пытаются познать Бога через переписки писаний, сделанные своими же предшественниками, — сказал Эдгар.
Я сидел и смотрел на этих не совсем похожих между собой людей. Руиндорф был смуглым длинноволосым мужчиной, всегда серьезным и молчаливым; седой старец слишком взрослым, добрым, медлительным; мистер Хартворт больше походил на бродягу из-за своей небритости, заплывшего лица и неряшливой внешности; Брендл был лыс, высок, худощав, гладко выбрит, с серыми глазами и хорошим вкусом. Однако, несмотря на такое пестрое различие, было что-то общее у этих людей, и оно заключалось не только в эрудированности и образованности.
— Мистер Дион, — Эдгар кивнул головой в сторону старца, — много лет провел за изучением религий и их священных писаний, пытаясь доказать, что все многообразие существующих на сей день религий берет начало из одной, истинной пра-религии.
— Да, молодой человек, я ошибочно полагал, что это положит конец религиозной вражде прошлого, настоящего и будущего. После того, как моя тяжелая работа была закончена, я встретился с одним из известных священников, моим знакомым, не буду называть его имени, и изложил свои доводы. Я выдвинул ему все аргументы, свидетельствовавшие о единой религии в прошлом. Знаешь, что он сделал? — спросил старец, глядя на меня своими голубыми мутными глазами. — Сначала он рассмеялся надо мной, да так громко и зло, что мне стало не по себе, а потом резко оборвал свой смех и сказал, что знал это и без меня. Напоследок он сказал, что мне лучше забыть об этом, если не хочу, чтобы меня стали преследовать. Только тогда я понял, что любая религия — это деньги и власть. Не знаю, почему я не понимал этого раньше. Видимо, слишком сосредоточен я был на себе, что не замечал устоявшихся реалий застоявшегося мира.
— Так к какому выводу Вы пришли, закончив изучение религий? — спросил я. Мне казалось, что сейчас мне откроется один из секретов, ответом на который владеют лишь избранные.
— Если говорить вкратце, то древнейшими религиями мира являются религии египтян, индусов и маздейцев, затем они видоизменялись под воздействием разных факторов, и, спустя время появилась религия халдеев. Только потом, спустя много лет появилась еврейская, христианская и другие религии, дошедшие до наших дней в искаженной форме.
— То есть сейчас в религиях говорится совсем не о том, о чем говорилось раньше? ; переспросил я.
— Да. Как названия религий меняются под воздействием внешних факторов, так и содержание религий меняется под воздействием интересов сильных мира сего.
Я никогда не отличался особой религиозностью, но слышать подобное мне было странно, прежде всего оттого, что это было для меня ново и бросало беспроглядную тень на известные до этого данные.
— Как то несправедливо получается, что какой-то одной религии Бог дал Знания и мудрость, а другим — ничего! Ты так не считаешь, Герберт? — едва Эдгар заговорил, в гостиной повисло молчание, и я обратил внимание, что все внимательно его слушают затаив дыхание. Голос его был негромок, но проникал до самого мозга костей. — Неужели тот, кто должен быть идеален, на деле не оказывается таким? Сейчас мы можем найти в каждой религии часть правды, и, составив все это вместе, получится что-то стоящее, хотя изначально все выглядело не так. Каждой религии были даны все Знания, но время шло, и религию изменяли те, кому это было выгодно. Из христианства, мусульманства выбросили знания о реинкарнации, но оставили в буддизме, и таких примеров множество. Сейчас ты наверняка задаешься вопросом, а как Бог дал людям эти знания? Неужели Он спустился с неба и рассказал обо всем людям? Для начало нужно понять, кого мы хотим видеть под Богом? Для многих Бог — это тот, кто создал Землю, кто создал людей и кто всем управляет. В реалии существует тот, кто создал мир, второй «бог» создал людей, и третий — это тот, который всем управляет. Да, под одним Богом, в нашем понимании, скрывается три разных «бога». По большому счету, ни один из них не помогает физически нам, людям, и не помогал никогда раньше. Разве что создавший нас. Религии и Бог — это не одно и то же. Это не Бог принес религию людям, а тот, кого люди в меру своей неграмотности назвали таковым. Знания о религии приносили людям духовно высокоразвитые существа, которых я бы назвал «эмиссарами». Это некогда жившие на Земле люди, своим терпением, Любовью и тягой к Знаниям достигшие просветления. Это существа прошлых цивилизаций, получившие Знания медитативным путем и достигшие просветления и бессмертия. Под бессмертием я подразумеваю не физическую смерть, которую ты знаешь как самое плохое действие, способное случиться с человеком, а процесс сохранения памяти после смерти. Они обладают всеми эзотерическими, оккультными, мистическими Знаниями, они великие посвященные. Именно эти существа и принесли нам религию и другие Знания. В тот момент религия была вещью обязательной, поскольку обществу необходимо было стремление к развитию и вера. Ему нужна была цель для стремления, а иначе бы общество деградировало, ведь когда нет движения вперед, начинается движение назад, и стоять на месте нельзя, ибо это равносильно деградации. Среди тех эмиссаров можно выделить тех, кого в разные времена мы знали как Тота, Гермеса, Пифагора, Николая Угодника, и все сущности, которые фигурируют как религиозные герои во всех религиях, начиная от Египта и заканчивая Россией. К ним, безусловно, нужно отнести Иисуса, Мухаммеда, Будду, Ра и всех остальных божеств разных стран и религий. Это одни и те же сущности перерождаются вновь и вновь, неся Свет, Знания и собственным примером освещая нам путь.
Уже много веков религиозные конфликты происходят оттого, что каждая из религий считает, что Бог спустился на землю в виде человека для какого-то конкретного народа. Христиане полагают, что Иисус — это воплощение Бога на земле, то есть Бог выбрал именно их, тем самым выделив и показав, что они должны нести истинную веру. Мусульмане считают Мухаммеда воплощением Бога и тоже думают, что Бог выбрал именно их. Всех этих множественных религиозных войн и конфликтов можно было бы избежать, если бы каждая из религий поняла или хотя бы представила, что Бог где-то там, дальше, а такие, как Иисус, Мухаммед, Буда, являются лишь его посланниками, лучшими учениками и пришли на Землю, чтобы своим примером быть образцом для всех остальных. Человечество устало от «священных» битв за веру в виде кровопролитных и безжалостных крестовых походов. Но это все мечты! Религия — это очень прибыльный бизнес, и пока властьимущие люди, стоящие за ним, заинтересованы в нем, он будет развиваться.
Пока Руиндорф говорил, все сидевшие за столом и стоявший у окна мистер Дион его внимательно слушали. Сейчас я видел, что для этих людей Эдгар является больше чем наставником, но сам Эдгар не злоупотреблял их расположением, относился ко всем, как к равным и не позволял себе высокомерия.
— Получается, что религиозная ассимиляция, если можно так сказать, происходит не сама по себе, с течением времени, а под влиянием чьих-то интересов? — спросил я, обращаясь к мистеру Диону.
— В целом оба из названных тобой способов влияют на религию, но тот, что ты назвал вторым, в большей мере, — ответил мистер Дион. — Существует много причин, заставляющих властьимущих поступать так, но первопричина лежит в их жадности.
— Я бы даже назвал это не жадностью, а действиями в сценарии роли, отведенной им для этого момента Игры, — сказал Эдгар. — Ведь есть адепты Правого Пути, как мы с вами, а есть и адепты Левого Пути. И мы, и они действуем в одном направлении, но разными способами. Их способ более опасен для окружающих и прост в исполнении, наш же — более сложен, извилист, опасен для нас, но исключает возможность причинить вред окружающим. Мы знаем все способы, приемы и церемонии, которыми пользуются адепты Левого Пути. Мы с легкостью можем их повторить, но не делаем этого из-за знания того, что мы духовно сильнее и из осознания их опасности для окружающих и нас самих, хотя мы сможем им противостоять. Адепты Левого Пути же, даже если и узнают наши церемонии, никогда не смогут повторить их из-за сложности исполнения и необходимости высокого уровня духовного развития. Проще говоря, мы их уровень уже давно прошли, а им до нашего еще далеко. Этот внутренний опыт накапливался не год, не два и даже не сто лет. Они слабее нас, но не хуже, их путь легок, а наш сложен. Сейчас они прекрасно выполняют свою роль и поддерживают равновесие. Когда-то и они, возможно, станут адептами Правого Пути, если не погрязнут в примитивной магии и захотят развиваться.
— Только не нужно считать, что адепты Левого Пути — плохие люди, — сказал мистер Брендл, обращаясь ко мне. — В нашем мире зла значительно меньше, чем мы думаем. На наше мнение влияет наша концентрированность на том или ином образе. Мы привыкли замечать вокруг негатив. Таково устройство нашей психики, и только человек сильной воли сможет противостоять внутреннему желанию, намеренно развить в себе умение видеть вокруг доброту и Любовь.
Мне было тяжело воспринимать всю эту информацию, но страсть как было интересно это слушать и узнавать что-то новое. Голова моя словно опухла внутри от непринятия идущей в неё информации. Она пыталась избавить меня от поступления ненужной, на её взгляд, информации, противоречащей вбиваемому с детства мировоззрению, но внутренне я чувствовал, что принимаю это и все сказанное не чуждо мое душе.
Головой я не понимал всего сказанного Эдгаром, и мне это казалось чем-то абстрактным, поэтому я задавал вопросы на темы, которые мне были понятны и с которыми я прежде сталкивался в книгах.
— И кого Вы, мистер Дион, считаете виновным в искажении правды? Кого Вы подразумеваете под «властьимущими»?
— Таких людей много. Из тех, о ком ты наверняка слышал, могу назвать ордены тамплиеров, ассасинов. Непосредственно тех, кто является авангардом войска, коим управляет неизвестный мне кукловод. Эти воинственные ордены — всего лишь псы на привязи своего господина. Это манипулируемое войско, уничтожающее неугодных, по первому приказу. Забегая вперед, скажу, что первоначально тамплиеры поклонялись Иисусу, полагая, что он бог, тем самым опровергая одну из главных заповедей «Не сотвори себе кумира». Иисус был для них именно кумиром, во имя которого они шли крестовыми походами, уничтожая себе подобных. Иисус был человеком, под именем которого они осуществляли свою миссию, и далеко не всегда гуманную. Я надеюсь, ты понимаешь, что в данном случае под Иисусом нужно понимать не его самого, а тех, кто взял его на свое знамя и вещает «его» устами.
— Вы имеете в виду церковь? — удивился я, хотя уже прочувствовал холодное отношение собравшихся к религиям.
— Её самую, — тихо ответил мистер Дион и отвернулся к окну.