А. С. МАКАРЕНКО Педагогические сочинения
АКАДЕМИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК СССР А. С. МАКАРЕНКО Педагогические сочинения в восьми томах Редакционная коллегия: М. И. Кондаков (главный редактор), В. М. Коротов, С. В. Михалков, В. С. Хелемендик
А. С. МАКАРЕНКО Педагогические сочинения Том4 Москва •Педагогика• 1984
ББК 74.03(2) м 15 Печатается по решению Президиума Академии педагогических наук СССР Рецензенты: кандидат педагогических наук Ф. А. Фрадкин, доктор Эдгар Гюнтер (ГДР) Составители: М. Д. Виноградова, А. А. Фро. юв Авторы комментариев : М. д. Виноградова, Л. JO. Гордин, А. А. Фролов MaкapeRRo А. С. М 15 Педагогические сочинения: В 8-ми т. Т. 4 / Сост.: М. Д. Виноградова, А. А. Фролов. - М.: Педагогика, 1984. - 400 с., ил. Пер. 1 р. 60 к. Том содержит педагогические произведения А. С. Макаренко 1936-1939 гг. по проблекам теории и методики коммунистического воспитания : лекции для работников Наркомпроев •Проблемы школьного советского воспитания• , лек ции о семейном воспитани и, статьи и выстуnления на общие nедагогические темы , статьи об А. М. Горьком. Дан краткий научный комментарий. Для с nециалистов в области nедагогики , работников народного образования. м 4302000000-026 подписное 005(01)-84 ББК 74.03(2) 371 © Издательство • Педагогика•, 1984 г.
От составителей В 4-й том вошли произведения А. С. Макаренко 1936-1939 гг. В этот период А. С. Макаренко выступает как зрелый, сложившийся педагог, внесший значительный вклад в решение важных вопросов педагоги ческой науки. Педагогика и политика, школа и общество, становление активного гражданина-патриота, трудовое и экономическое воспита ние, принципы и нормы коммунистической нравственности и их фор мирование в борьбе с буржуазной этикой И религиозной моралью, вос питание сознательной дисциплины - таковы центральные темы, волно вавшие педагога. Особое место в своей деятельности А. С. Макаренко уде лил воспитательному коллективу как одному из основных средств всестороннего развития личности . К работам, в которых рассматрива ются эти вопросы, относятся статьи •Проблемы воспитания в советской школе•, •Воспитание характера в школе~, •Некоторые выводы из моего педагогического опыта•, • Коммунистическое воспитан~е и поведение•, •Мои педагогические воззрения• и др. Взгляды А. С. Макаренко на вопросы теории и методики коммуни стического воспитания последовательно изложены в цикле лекций •Проб лемы школьного советского воспитания •. Придавая важнейшее значение педагогическому раскрытию целей воспитания в советской школе , связывая их с перспектинами развития молодого поколения, А. С. Макаренко посвятил этим вопросам такие специальные работы, как • Цель воспитания~ и •Проблемы школьного· советского воспитания •. Стенограммы выступлений А. С . Макаренко, включенные в том, во многом дополняют наши знания о теоретических взглядах и практиче ской деятельности замечательного педагога. Для устных выступлений А. С. Макаренко свойственны острая критическая направленность, поле мичность и боевитость. Работы, включенные в том, в основном были опубликованы ранее. Одни из них печатались лишь на украинском языке, другие публико вались в изданиях Львовского университета, одесской газете •Больше вистское знамя•, журнале •Игрушка• издательства •Жургазобъедине ние•, а также в •Учительской газете • , •Литературной газете• и •Со ветской педагогике•. Письмо Н. · Ф. Абушену публикуется впервые. 5
Том иллюстрируется фотографиями, отражающими деятельность ко лонии им. М. Горького и коммуны им. Ф. Э. Дзержинского. Комментарии к произведениям, вошедшим в том, написаны М. Д. Ви ноградовой, Л. Ю. Гординым, А. А. Фроловым. В текстологической сверке материалов принимали участие С. С . Нев ская и И. В. Филин, ими же составлен указатель имен.
ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ 1936-1939гг.
Максим Горький в моей жизни В удушливые годы перед японской войной в том захолустье, где про шла моя молодость, литературные явления замечалясь с большим опозда нием. В городской библиотеке мы доставали истрепанных, без послед них страниц Тургенева и Засодимского, а если и попадалось нам что нибудь поновее, то это обязательно были или граф Салиас, или князь Волконский 1 • И тем ярче и ослепительнее прорезало нашу мглу непривычно простое и задорное имя: М а к с и м Г о р ь к и й. В нашу глушь и это имя пришло с опозданием: я прочитал •Песню о Буревестнике• в 1903 г. Впрочем', я был тогда молод и не склонен был особенно тщательно разбираться в хронологии. Для нас, рабочей моло дежи, важно было то, что по скучным, безнадежным российским дням вдруг заходил высокий, лохматый, уверенно новый человек Максим Горький. Мы с трудом добывали его книги. Еще с большим трудом мы старались понять, почему • Челкаш• забирает нас за живое. Ведь у нас не было литературных кружков, ведь даже Горький приходил к нам не в постоянном блеске человеческой культуры, как привычное наше явле ние, а только изредка и вдруг огненной стрелой резал наше серое небо, а после этого становилось еще темнее. Но мы уже не могли забыть об огненной стрел~ и мучительно старались понять, что мы увидели в мгно венном ее сверкании. Одной из таких молний был и •Челкаш•. Трудно сейчас восстановить и описать тогдашнее наше впечатление от •Челка ша•. Но нам уже было ясно, что Максим Горький не про.сто писатель, который написал рассказ для нашего развлечения, пусть и больше: для нашего развития, как тогда любили говорить. Мы чувствовали, что Мак сим Горький искренней и горячей рукой лезет в нашу душу и вывора чивает ее наизнанку. И оказывается, что изнанка нашей души вовсе уже не такая плохая. Ибо с лицевой стороны на нашей душе много накопи лось той гадости, которая, как потом оказалось, была крайне необходи ма для мирного прозябания Российской империи. Разве мы все не были обречены переживать нищенские идеалы Гав рилы, разве в нашей жизни были какие-нибудь пути, кроме путей при бJtизительно Гаврилиных? Как-нибудь, на •крепкий грош• пристроить ся на обочине жизни, равнодушно •завести коровку• и еще более равно душно вместе с этой коровкой перебиваться с хлеба на квас... и так всю 8
жизнь, и детям своим с христианским долготерпением и прочими форма ми идиотизма готовить ту же участь. На этой обочине жизни кишмя кишело такими Гаврилами - их было десятки миллионов. А самая дqрога жизни была предоставлена господам. Они мелька ли мимо нас в каретах и колясках, блистали богатством, красивыми плать ями и красивыми чувствами, но в общем мы редко видели их, большей частью видели только их лошадей, их кучеров, мелькающие спицы их экипажей да еще пыль, которую они поднимали. И жизни господ мы не знали, даже жизнь их лакеев и кучеров была для нас далекой, непо нятной, •высшей• жизнью, такой же недоступной, как и та дорога, на обочинах которой мы копошились. Мы привыкли к мысли, что обочина для нас неизбежна, что все проб· лемы жизни заключаются в том лишнем гроше, который нам удаетс.я заработать или выпросить. В общем, это была мерзкая жизнь, и наиболь шей мерзостью в ней был конечно так называемый кусок хлеба . Это бы ла та жизнь, которую мы научились по-настоящему ненавидеть только теперь, после Октября, несмотря даже на то, что •кусок хлеба• в первые годы революции часто бывал недоступной роскошью. Мы не умели не навидеть и господ, мелькавших на дороге жизни, может быть, потому, что верили в их фатальную необходимость. И вдруг на этой самой фешенебельной, прямой и гладкой дороге за маячил Челкаш . Его не стесняли никакие фатализмы, обычаи и правила, его не связывала никакая мода. •Он был в старых вытертых плисовых штанах, в грязной ситцевой рубахе с разорванным воротом, открывав шим его сухие и угловатые кости, обтянутые коричневой кожей•. И вот этот грязный оборванец, пьяница и вор обратился к нам с ко роткой речью и. .. назвал нашу жизнь гнусной. А когда мы швырнули в его голову камнем, он вывернул карманы и бросил нам все наворован ные деньги, бросил потому, [что] презирал нас больше денег. И только тогда мы поняли, что наша жизнь действительно гнусная, что вся наша история сплошная мерзость и что пьяницы и воры имеют право называть нас нищими и высокомерно швырять нам наворо"Ьанные деньги. Чел каш прошел мимо нас в блеске неожиданной молнии, ..и мы знали, что это идет тот, кто носит задорное, гневное и уверенно близкое нам имя: Максим Горький. Так началось новое мое сознание гражданина. Я не могу отделить его от имени Горького, и вместе со мной так чувствуют многие. На моих глазах задрожали вековые ночи Российской империи и неуверенно запу тались вдруг старые испытанные человеческие пути. И тот же чудесный бродяга, так мило показавший нам гнусность на шей жизни, тот же широконосый Максим Горький делалея не только нашим укором, но и нашей радостью, когда весело и страстно сказал: - Буря. Скоро грянет буря. И буря действительно грянула. Российская история вдруг пошла вихрем, по-новому закопошились Гаврилы, и уже трудно стало разли чать, где дорога, а где обочина. Господские экипажи заспешили в раз ные стороны, заметались за ними волны пыли, а скоро к ним прибави лись и дымные волны пожарищ. Тысячами встали новые люди, так ма ло похожие на Гаврил, и впереди них были великаны, каких еще не 9
знала наша история. Ударил вдруг по нашей земле целым ск~ ра:Jди рающих молний 1905 год. Очень много интересных вещей полетело вдруг к черту в этой грозе; полетели •обожаемые государи• и •верные наши подданные•, могильный покой и затхлостъ многих медвежьих углов, графы Саляасы и князья Волконские. Как туман, начало расползаться и исчезать квалифицированное невежество Гаврил. Пыльный занавес дво рянского великолепия тоже заходил под ветром, и мы увидели, что есть большая человеческая культура и большая история. Мы уже не ры лись в библиотечном шкафу, теперь новые книги каким-то чудом на училисъ находить нас, настоящие новые книги, которые звали к борьбе и не боялись бури. И теперь уже близким и родным сделалось для нас по-прежнему задорное, но теперь еще и мудрое имя: Максим Горький. Все это прошло в дни моей юности. Батъко мой был человеком старо го стиля, он учил меня на медные деньги, впрочем, других у него и не было. Учили меня книги, в этом деле таким надежным для многих лю дей сделался пример Максима Горького: в моем кулътурном и нравст венном росте он определил все. Горький вплотную подошел к нашему человеческому и граждан скому бытию. Особенно после 1905 г. его деятельность, его книги и его удивительная жизнь сделалисъ источником наших размышлений и ра боты над собой. Ни с чем не сравнимым по своему значению стало •На дне•. Я и те перь считаю это произведение величайшим из всего творческого богат .ства Горького, и меня не поколебали в этом убеждении известные недав ние высказывания Алексея Максимовича о своей пьесе. То, что Лука врет и утешает, разумеется, не может служить образцом поведения для нашего времени, но ведь никто никогда Луку и не принимал как · пример; сила этого образа вовсе не в нравственной его величине. Едва ли было бы убедительнее, если бы Лука излагал программу социал-демократов боль шевиков и призывал обитателей ночлежки... к чему, собственно говоря, можно было их призыватъ? Я продолжаю думатъ, что •На дне• - со вершеннейшая пьеса нового времени во всей мировой литературе. Я вос принял ее как трагедию и до сих пор так ее ощущаю, хотя на сцене ее трагические моменты, вероятно по недоразумению, затушеваны. Лука вый старец Лука с его водянистым бальзамом именно потому, что он ласков и бессилен, страшным образом подчеркивает обреченность, без надежность всего ночлежного мира и сознательно ощущает ужас этой безнадежности. Лука - образ высокого напряжения, выраженный в ис ключительной силе противоречия между его мудрым безжалостным зна нием и его не менее мудрой жалостной ласковостью. Это ~противоречие трагическое и само по себе способно оправдать пьесу. Но в пьесе зву чит и другая, более трагическая линия, линия разрыва между той же безжалостной обреченностью и душевной человеческой ирелестью за бытых •в обществе• людей. Великий талант Максима Горького сказал ся в этой пьесе в нескольких разрезах и везде одинаково великолепен. Он блещет буквально в каждом слове, каждое слово здесь - произве дение большого искусства, каждое вызывает и мысль и эмоцию. Я вспо минаю руки Бубнова, руки, которые кажутся такими прекрасными в прошлом, когда они были грязными от работы, и такими жалкими те10
пер~ mJiдa они •просто грязные•. Вспоминаю бессильный вопль Кле ща: •Пристанища нету!• -и всегда ощущаю этот вопль как мой соб ственный протест против безобразного, преступного •общества•. И то, что Горький показал ночлежку в полном уединении от прочего мира, у меня лично всегда вызывало представление как раз об этом •мире•. Я всегда чувствовал за стенами ночлежки этот самый так называемый мир, слышал шум торговли, видел разряженных бар, болтающих ин теллигентов, видел их дворцы и •квартиры• ... и тем больше ненавидел все это, чем меньше об этом •мире• говорили жители ночлежки... Мой товарищ Орлов2, народный учитель, с которым я был на спек такле, выходя из театра, сказал мне: - Надо этого старичка уложить в постель, напоить чаем, укрыть хорошенько, пускай отдыхает, а самому пойти громить всю эту... сволочь... - Какую сволочь? - спросил я. - Да вот всех, кто за это отвечает. •На дне• прежде всего вызывает мысль об ответственности, иначе го воря, мыслЬ о революции. •Сволочи• ощущаются в пьесе как живые об разы. Вероятно, для меня это яснее, чем для многих людей, потому что вся моя последующая жизнь была посвящена тем людям, которые в ста ром мире обязательно кончали бы в ночлежке. А в новом мире... здесь невозможно никакое сравнение. В новом мире лучшие деятели страны, за которыми идут миллионы, приезжают в коммуну им. Дзержинско го, бывшие кандидаты в ночлежку показывают им прои;зводственные дворцы, пронизаиные солнцем и счастьем спальни, гектары цветников и оранжереи, плутовато-дружески щурят глаза в улыбке и говорят: - А знаете что, Павел Петрович?3 Мы эту хризантему вам в маши ну поставим, честное слово, поставим. А только дома вы ее поливайте. - УбирайтесЪ вы с вашей хризантемой, есть у меня время поливать... - Э, нет,- возмущается уже несколько голосов,- раз вы к нам приехали, так слушайтесь. Понимаете, дисциплина... Но так получается теперь, когда ответственность •общества• реализо вана в приговоре революции. А тогда получалось иначе. Предреволюци онное мещанство хотело видеть в пьесе только босяков, бытовую картину, транспарант для умиления и точку отправления для житейской мудро сти и для молитвы: • Благодарю тебя, господи, что я не такой, как они•. Самое слово •босяки• сделалось удобным щитом для закрывания глаз на истинную сущность горьковской трагедии, ибо в · этом слове заклю чается некоторое целительное средство, в нем чувствуется осуждение и отграничение ... Максим Горький сделался для меня не только писателем, но и учите лем жизни. А я был просто •народным учителем•, и в моей работе нель зя было обойтись без Максима Горького. В железнодорожной школе, где я учительствовал, воздух был несравненно чище, чем в других местах; рабочее, настоящее пролетарское общество крепко держало школу в сво их руках, и • Союз русского народа• боялся к ней приближаться. Из этой школы вышло много большевиков4• И для меня и для моих учеников Максим Горький был организато ром марксистского мироощущения. Если понимание истории приходи ло к нам по другим путям, по путям большевистской пропаганды и ре11
волюционных событий, по nут.ям нашего быти.я в особенное~, jJ'Qq ;t;оръ кий учил нас ощущатъ эту историю, заражал нас ненавистью и страстью и еще большим уверенным оnтимизмом, большой радостью требования: •Пусть сильнее грянет бур.я!• Человеческий и nисательекий путь Горького был дл.я нас еще и об разцом nоведения. В Горьком мы видели какие-то кусочки самих себ.я, может быть, даже бессознателъно мы видели в нем nрорыв нашего брата в недоступную дл.я нас до сих пор большую культуру. За ним нужно было броситься всем, чтобы закреnить и расширить nобеду. И многие бросилисъ, и многие nомогли Горькому... Бросился, конечно, и .я. Мне казалось некоторое врем.я, что это мож но сделать только в форме литературной работы. В 1914 г. .я наnисал рассказ nод названием •Глуnый день• 5 и nослал Горькому. В рассказе .я изобразил действительное событие: поn ревнует жену к учителю, и же на и учитель боятся поnа; но nопа заставляют служить молебен по слу чаю открытия •Союза русского народа•, и nосле этого поn чувствует, что он nотерял власть над женой, nотерял nраво на ревность и молодая же на nриобреЛа nраво относиться к нему с nрезрением. ГорhКИЙ nрислал мне собственноручное nисьмо, которое .я и теnерь nомню слово в слово: •Рассказ интересен по теме, но наnисан слабо, драматизм nережива ний nопа не.ясен, не наnисан фон, а диалог неинтересен. Поnробуйте на nисать что-нибудь другое. М. Горький• Мен.я мало утешило nризнание, что тема интересна. Я увидел, что и дл.я nисателя нужна большая техника, нужно что-то знать о фоне, нужно nредъявлять какие-то требования к диалогу. И нужен еще та лант; очевидно, с талантом у меня слабовато. Но сам Горький научил меня человеческой гордости, и .я эту гордость nустил немедленно в дело. Я nодумал, что можно, разумеется, •наnисать что-нибудь другое•, но со вершенно уже доказано, что ничего nутного в этом другом заключаться не будет. Я без особого страдания отбросил nисательские мечты, тем бо лее что и свою учительскую деятельность ставил очень · высоко. Бороть ся в nрорыве на культурном фронте можно было и в роли учителя. Горь кий даже nорадовал мен.я своей товарищеской nр.ямотой, которой то же ведь надо было учиться. Учительская мо.я деятельность была более или менее удачна, а nосле Окт.ябр.я nередо мной открылись невиданные nерсnективы. Мы, nеда гоги, тогда так оnьянели от этих nерсnектив, что уже и себ.я не nомнили, .и, по nравде сказать, много наnутали в разных увлечениях. К счастью, в 20-м г. мне дали колонию дл.я nравонарушителей. Задача, сто.явша.я nередо мной, была так трудна и так неотложна, что nутать было неког да. Но и nрямых нитей в моих руках не было. Старый оnыт колоний малолетних nрестуnников дл.я мен.я не годился, нового оnыта не было, книг тоже не было. Мое nоложение было очень тяжелым, nочти безвы ходным. Я не мог найти никаких •научных• выходов. Я nринужден был не nосредственно обратитьс.я к своим общим nредставлени.ям о человеке, а 12
для менЯ ·это значило обратиться к Горькому. Мне, собственно говоря, не нужно было перечитывать его книг, я их хорошо знал, но ·снова пере читал все от начала до конца. И сейчас советую начинающему воспита телю читать книги Горького. Конечно, они не подскажут метода, не раз решат отдельных •текущих• вопросов, но они дадут большое знание о человеке в огромном диапазоне возможностей, и при этом дадут человека не натуралистического, не списанного с натуры, а человека в великолепном обобщении и, что особенно важно, в обобщении марк систском. Горьконекий человек всегда в обществе, всегда видны его корни, он прежде всего социален, и, если он страдает или несчастен, всегда можно сказать, кто в этом виноват. Но не эти страдания главное. Можно, по жалуй, утверждать, что горьконекие герои неохотно страдают,- и для нас, педагогов, это чрезвычайно важно. Я затрудняюсь это объяснить подробно, для этого необходимо специальное исследование. В этом слу чае решающим является горьконекий оптимизм. Ведь он оптимист не только в том смысле, что видит впереди счастливое человечество, не только потому, что в буре . находит счастье, но еще и потому, что каж дый человек у него хорош. Хорош не в моральном и не в социальном смысле, а в смысле красоты и силы. Даже герои враждебного лагеря, даже самые настоящие •враги• Горьким так показаны, что ясно вид ны их человеческие· силы и лучшие человеческие потенциалы. Горький прекрасно доказал, что капиталистическое общество губительно не только для пролетариев, но и для людей других классов, оно губительно для всех, для всего человечества. В Артамоновых, в Вассе Железновой, в Фоме Гордееве, в Егоре Булычове ясно видны все проклятья капита лизма и прекрасные человеческие характеры, развращенные и исковер канные в наживе, в несправедливом властвовании, в неоправданной со циальной силе, в нетрудовом опыте. Видеть хорошее в человеке всегда трудно. В живых будничных дви жениях людей, тем более в коллективе сколько-нибудь нездоровом, это хорошее видеть почти невозможно, оно слишком прикрыто мелкой по вседневной борьбой, оно теряется в текущих конфликтах. Хорошее в че ловеке приходится всегда проектировать, и педагог это обязан делать. Он обязан подходить к человеку с оптимистической гипотезой, пусть да же и с некоторым риском ошибиться. И вот этому умению проектировать в человеке лучшее, более сильное, более интересное нужно учиться у Горького. Особенно важно, что у Горького это умение далеко не так про сто реализуется. Горький умеет видеть в человеке положительные силы, но он никогда не умиляется перед ними, никогда не понижает своего требования к человеку и никогда не остановится перед самым суровым осуждением. Такое отношение к человеку есть отношение марксистское. Наш со циализм, такой еще молодой, лучше всего доказывает это. Уже не под лежит сомнению, что средний моральный и политический уровень граж данина Советского Союза несравненно выше уровня подданного цар ской России и выше уровня среднего западноевропейского человека... Не подлежит сомнению, что причины этих изменений лежат в самой струк13
туре общества и его деятельности, тем более что какой-нибудь <tllеЦitаль ной педагогической техники, специальных приемов у нас не выработа лось. Переход к советскому строю соnровождался категорическим пере несением внимания личности на воnросы широкого государственного зна чения... Цримеров искать не нужно, достаточно всnомнить японскую аг рессию или стахановское движение. Личность в Советском Союзе не рас трачивает свои силы в будничных текущих столкновениях, и поэтому вид нее ее лучшие человеческие черты. Суть в том, что легче и свободнее реализуются положительные человеческие потенциалы, которые рань ше не реализовались6• В этом величайшее значение нашей революции и величайшая заслуга Коммунистической партии. Но сейчас все это понятно и очевидно, а тогда, в 1920 г., это зна ние у меня только начинало складываться, и, так как элементы социа листической педагогики еще не видны были в жизни, я находил их в мудрости и проникновенности Горького. Я очень много передумал тогда над Горьким. Это раздумье толь ко в редких случаях nриводило меня к формулировкам, я ничего не за писывал и ничего не оnределял. Я просто смотрел и видел. Я видел, что в сочетании горьковекого оптимизма и требовательности есть •мудрость жизни•, я чувствовал, с какой страстью Горький нахо дит в человеке героическое, и как он любуется скромностью человече ского героизма, и как вырастает по-новому героическое в человечестве ... (•Мать•). Я видел, как петрудно Человеку помочь, если подходить к не му без позы и • вплотную.' и сколько трагедий рождается в жизни толь ко потому, что •нет человека•. Я, наконец, почти физически ощутил всю мерзс;>сть и гниль капиталистической накипи на людях. Я обратился к своим первым воспитанникам и постарался посмо треть на них глазами Горького. Признаюсь откровенно, это мне не сра зу удалось; я еще не умел обобщать живые движения, я еще не научил ся видеть в человеческом поведении основные оси и nружины. В своих nостуnках и действиях я еще не был • горьковцем•, я был им только в своих стремлениях. Но я уже добивался, чтобы моей колонии дали имя Горького, и добил ся этого. В этом моменте меня увлекала не только методика горьков екого отношения к человеку, меня захватывала больше историческая па раллель: революция nоручила мне работу •на дне•, и, естественно, вспо миналось •дно• Горького. Параллель эта, впрочем, ощущалась недолго. •дно• принципиально было невозможно в Советской стране, и мои •горь ковцы• очень скоро возымели настойчивое намерение не ограничиться nростым всnлыванием наверх, их соблазняди вершины гор, из горьков ских героев больше других импонировал им Сокол. Дна, конечно, не бы ло, но остался личный nример Горького, осталось его •детство•, оста лась глубокая irролетарская родственность великого писателя и быв ших правонарушителей. В 1925 г. мы написали первое письмо в Сорренто, написали с очень малой надеждой на ответ- мало ли Горькому пишут. Но Горький от ветил немедленно, nредложил свою помощь, просил передать ребятам: •Скажите, что они живут в дни великого исторического значения•. Началась регулярная наша nереписка. Она продолжалась непре14
рывно9 ~i> . июля 1928 г., когда Горький приехал в Союз и немедленно посетил колонию7• За эти три года колония выросла в крепкий боевой коллектив, силь но повысилась и его культура, и его общественное значение. Успехи ко лонии живо радовали Алексея Максимовича. Письма колонистов регу лярно отправлялись в Италию в огромных конвертах, потому что Горь кому каждый отряд писал отдельно, у каждого отряда были особенные дела, а отрядов было до тридцати. В своих ответах Алексей Максимо вич касался многих деталей отрядных писем и писал мне: •Очень вол1нуют меня милые письма колонистов ... • · В это время колония добивалась перевода на новое место. Алексей Максимович горячо отзывалея на наши планы и всегда предлагал свою помощь. Мы от этой помощи отказывались, так как по-горьковски не хотели обращать М а к с и м а Г о р ь к о г о в ходатая по нашим ма леньким делам, да и колонистам необходимо было надеяться на силы своего коллектива. Наш переезд в Куряж был делом очень трудным и опасным, и Алексей Максимович вместе с нам.и радовался его благопо лучному завершению. Я привожу полностью его письмо, написанное че рез 20 дней после •завоевания Куряжа•: • Сердечно поздравляю Вас и прошу поздравить колонию с переездом на новое место. Новых сил, душевной бодрости, веры в свое дело желаю всем вам! Прекрасное дело делаете Вы, превосходные плоды должно дать - оно. Земля эта - поистине наша земля. Это мы сделали ее плодородной, мы украсили ее городами, избороздили дорогами, создали на ней всевоз можные чудеса, мы, люди, в прошлом - ничтожные кусочки бесфор менной и немой материи, затем - полузвери, а ныне - смелые зачина тели новой жизни. Будьте здоровы и уважайте друг друга, не забывая, что в каждом че ловеке скрыта мудрая сила строителя..~ .и . что нужно ей дать волю развить ся и расцвести, чтобы она обогатила землю еще большими чудесами. Сорренто, З .VI.26 Привет. М. Горький» Это письмо, как и многие другие письма этого периода, имело для меня как педагога совершенно особое значен_ие. Оно поддерживало ме ня в неравной борьбе, которая к этому времени разгорелась по поводу метода колонии им. Горького. Эта борьба происходила не только в мо ей колонии, но здесь она была острее благодаря тому, что в моей рабо те наиболее ярко звучали противоречия между социально-педагогиче ской и педологической точками зрения. Последняя выступала от имени марксизма, и нужно было много мужества, чтобы этому не верить, что бы большому авторитету •признанной• науки противопоставить свой срав нительно узкий опыт. А так как опыт протекал в обстановке повседнев ной •каторги•, то нелегко было проверить собственные синтезы. С прису щей ему щедростью Горький подсказывал мне широкие социалистиче ские обобщения. После его писем у меня удесятерялись и энергия и вера. Я уже не говорю о том, что письма эти, прочитанные колонистам, де лали буквально чудееа, ведь не так просто человеку увидеть в себе самом •мудрые силы строителя•. 15
Великий писатель Максим Горькl{Й становился в нашей коЛонiJrи: ак тивным участником нашей борьбы, становился живым человеком в на ши ряды. Только в это время я: многое до конца понял и до конца сфор мулировал в своем педагогическом кредо. Но мое глубочайшее уважение и любовь к Горькому, моя тревога о его здоровье не позволяли мне реши тельно втянуть Алексея Максимовича в мою педагогическую возню с врага ми. Я все больше и больше старался, чтобы эта возня по возможности про ходила мимо его нервов. Алексей Максимович каким-то чудом заметил линию моего поведения по отношению к нему. В письме от 17 марта ·1927 г. он писал: •Это напрасно! Знали бы Вы, как мало считаются с этим многие мои корреспонденты и с какими просьбами обращаются ко мне! Один про сил выслать ему в Харбин - в Маньчжурию- пианино, другой спра шивает, какая фабрика в Италии вырабатывает лучшие краски, спраши вают, водится ли в Тирренеком море белуга, в какой срок вызревают апельсины и т. д. и т. д.•. И в письме от 9 мая 1928 г.: •Позвольте дружески упрекнуть Вас: напрасно Вы не хотите научить меня, как и чем мог бы я Вам и колонии помочь. Вашу гордость борца за свое дело я также понимаю, очень понимаю! · Но ведь дело это как-то связано со мною, и стыдно, неловко мне оставаться пассивным в те дни, когда оно требует помощи• ... Когда Алексей Максимович приехал в июле 1928 г. в колонию и про жил в ней три дня, когда уже был решен вопрос о моем уходе и, следо вательно, и вопрос о • педологических• реформах в колонии, я не ска зал об этом моему гостю. При нем приехал в колонию один из видных деятелей Наркомироса и предложил мне сделать •минимальные• уступ ки в моей системе. Я познакомил его с Алексеем Максимовичем. Они мирно поговорили о ребятах, посидели за стаканом чаю, и посетитель уехал. Провожая его, я просил принять уверения, что никаких, даже минимальных, уступок быть не может. Эти дни были самыми счастливыми днями и в моей жизни, и в жиз ни ребят... Я, между прочим, СЧfiТал, что Алексей Максимович- гость колонистов, а не мой, поэтому постарался, чтобы его общение с колони стами было наиболЕ:~ тесным и радужным. Но по вечерам, когда ребята о:rправлялись на покой, мне удавалось побывать с Алексеем Максимо вичем в близкой беседе. Беседа касалась, разумеется, тем педагогиче ских. Я был страшно рад, что все коллективные наши находки встрети ли полное одобрение Алексея Максимовича, в том числе и иресловутая •военизация•, за которую еще и сейчас покусывают меня некоторые кри тики и в которой Алексей Максимович в два дня сумел разглядеть то, что в ней было: небольтую игру, эстетическое прибавление к трудовой жизни, жизни все-таки трудной и довольно бедной. Он понял, что это при бавление у-крашает жизнь колонистов, и не пожалел об этом. Горький уехал, а на другой день я оставил колонию. Эта катастрофа для меня не была абсолютной. Я ушел, ощущая в своей душе теплоту моральной поддержки Алексея Максимовича, проверив до конца все свои установки, получив во всем его полное одобрение. Это одобрение было выражено не только в словах, но и в том душевном волнении, с которl«м 16
www.jivo.ruRkJQdWJsaXNoZXIy NzQwMjQ=